Чтение онлайн

„— Но разве они не различно устроены для различных занятий?

„— Особой разницы, кроме одежды, нет; — сказал я. — Их мозги, может быть, и отличаются немного друг от друга, — прибавил я, поразмыслив.

«— Их умы должны сильно отличаться, — заметил Великий Лунарий, — иначе они все захотят делать одно и то же.

„Для того чтобы наиболее приспособиться к его представлениям, я заметил, что его предпосылка совершенно правильна.

„— Все различия скрыты в мозгу, — сказал я, — но все это незаметно снаружи. Быть может, если б можно было видеть умы людей, они оказались бы столь же различными и неодинаковыми, как и у селенитов. Оказалось бы тогда, что есть более и менее способные люди, — люди, хватающие далеко, и люди, двигающиеся очень медленно; люди, ум которых напоминает трубу, и люди, которые могут вспоминать, не думая… (Три следующих слова неразборчивы.)

«Он прервал меня, чтоб напомнить мне о моем прежнем сообщении.

„— Но вы сказали, что все люди управляют? — настаивал он.

„— До известной степени, — ответил я, и, как мне кажется, это еще более запутало вопрос.

«Наконец он понял.

„— Вы хотите сказать, — спросил он, — что на Земле нет Великого Властителя?

„В моем уме промелькнули различные лица, но в конце концов я подтвердил ему, что такого нет.

«Я объяснил ему, что все автократы и императоры обычно кончали тем, что предавались пьянству и разврату или становились насильниками, и что огромная часть населения Земли отказалась бы от повторения этого опыта. Это еще более изумило Великого Лунария.

„— Но каким образом вам удается сохранить хотя бы ту мудрость, которая у вас есть? — спросил он.

„И я объяснил ему, каким образом мы стараемся прийти на помощь ограниченности наших… (Тут нехватает одного слова, — вероятно, «мозгов».) Рассказал о книгохранилищах. Я объяснил ему, как развилась наша наука благодаря соединенным усилиям бесчисленных незначительных людей. На это он ничего не возразил, заметив только, что мы, вопреки нашей социальной дикости, очевидно, многого достигли, иначе мы не могли бы попасть на Луну. Однако контраст был слишком велик. Селениты вместе с накоплением знаний росли и изменялись; люди же накопляли знание и оставались зверями. Он так и сказал… (Далее неразборчиво.)

«Затем он заставил меня рассказать, как мы путешествуем вокруг Земли, и я описал ему наши железные дороги и пароходы. Некоторое время он не мог понять, как мы познакомились с употреблением пара около ста лет тому назад, но когда он это понял, то очень изумился. (Упоминаю здесь как об интересном факте, — селениты для измерения времени пользуются, так же как и мы, годами, но я не понимаю их систему счисления. Это, однако, никакой роли не играет, так как Фи-у понимает нашу систему.) Затем я рассказал, что люди впервые стали селиться в городах только девять или десять тысяч лет тому назад и что мы до сих пор не соединены в одно общество и живем в государствах с различными формами правления. Это было передано Великому Лунарию. Он очень удивился. Сначала он думал, что у нас имеются только административные деления.

„— Наши государства — только грубые очертания будущих штатов, — сказал я, и рассказал ему… (Здесь следует тридцать или сорок неразборчивых слов.)

„Великий Лунарий удивился, что люди стремятся сохранить разные языки.

«— Они хотят в одно и то же время и сообщаться друг с другом и не сообщаться, — заметил он и долго расспрашивал меня о войнах.

„Сначала он мне не поверил.

„— Вы хотите сказать, — спросил он, как бы недоумевая, — что вы рыскаете по поверхности вашего мира, — того мира, богатства которого вы едва затронули, убивая друг друга, как убивают зверей для еды?

«Я должен был признаться, что это так.

„Он стал расспрашивать меня о подробностях.

„— Но разве не наносится при этом ущерб вашим судам и вашим несчастным маленьким городам? — спросил он.

«И я заметил, что мое сообщение о порче имущества и судов во время войны произвело на него почти такое же впечатление, как и сообщение об убийствах.

„— Расскажите мне подробней, — сказал Великий Лунарий. — Покажите мне это ясней. Я не могу ничего понять.

„И тут я, хотя и не очень охотно, стал ему рассказывать историю земных войн.

«Я рассказал ему о началах и церемониях войны, о предупреждениях и ультиматумах, о построении в боевой порядок и о походах. Я дал ему представление о маневрах, позициях и бое. Я рассказал ему об осадах и атаках, о голоде и тяжелых страданиях в траншеях и о часовых, замерзающих в снегу. Рассказал о поражениях и нападении врасплох, о безнадежных сопротивлениях и о безжалостном преследовании бегущих, о трупах на полях сражения. Я рассказал, кроме того, о прошедших временах, о нашествиях и избиениях, о гуннах и татарах, о войнах Магомета и калифов и о крестовых походах. По мере того, как я рассказывал, а Фи-у переводил, селенитов охватывало все большее волнение, и они громко пищали.

„Я рассказал ему, что орудия выпускают заряды в тонну весом, которые на расстоянии двенадцати миль способны пробить железную броню толщиною в двадцать футов. Рассказал я также про мины под водой. Я описал ему действие максимовской пушки и все, что я мог вообразить себе о битве при Колензо. Великий Лунарий едва верил всему этому и часто прерывал перевод моих слов, чтобы услышать от меня подтверждение. Особенно сомнительным показалось ему мое описание людей, пирующих и веселящихся перед битвой.

„— Но, конечно, они не любят войны? — перевел Фи-у.

«Я уверял их, что многие люди смотрят на войну как на славное призвание; это поразило все собрание.

„— Но какая польза от этих войн? — спросил Великий Лунарий.

„— Какая польза! — ответил я. — Война уменьшает население!

«— Но какая в этом необходимость?

„Наступила пауза. Его голову обрызгали охлаждающей жидкостью, и он снова заговорил…“

Уже с того момента, когда в рассказе упоминается о молчании перед началом речи Великого Лунария, в приемник попадают какие-то другие волны, которые потом перебивают сигналы Кавора. Эти волны, очевидно, тоже лунного происхождения, но их настойчивое чередование с сигналами Кавора указывает на какого-то экспериментатора, умышленно старающегося перебить сообщение Кавора и сделать его неразборчивым. Сначала эти волны были короткие и правильные, так что при некотором напряжении, с потерей немногих слов, мы все же могли расшифровать сообщение Кавора; потом они стали длиннее, неправильными, как будто намеренно проводили вроде черты поперек письма. Долгое время ничего нельзя было поделать с этими нелепыми зигзагообразными знаками, потом неожиданно путаница прекратилась, оставляя несколько слов ясными, а затем опять возобновилась и продолжалась на протяжении всего сообщения, совершенно искажая его смысл. Если это действительно было умышленное вмешательство, то почему селенитам понадобилось предоставить Кавору, который не знал об искажении его сообщения, возможность продолжать свою передачу? Почему селениты выбрали этот способ, а не приостановили сигнализацию Кавора (ведь это было бы удобней и вполне зависело от них) — этого вопроса я не могу разрешить. Так, повидимому, было — и это все, что я могу сказать. Последняя часть описания аудиенции у Великого Лунария начинается с середины фразы:

„…обстоятельно расспрашивал меня о моей тайне. Скоро мы поняли друг друга, и я спросил его, почему при таких знаниях они не додумались до каворита. Я убедился, что они знакомы с ним теоретически, но считали изготовление его практически невозможным, потому что на Луне нет гелия, а гелий…“

Поперек последних букв слова „гелий“ снова легла черта. Заметьте слово „тайна“, так как на этом слове, и на нем одном, я основываю свое толкование нижеследующего послания, — последнего послания, которое, по нашему мнению, отправил нам Кавор.

Таким образом обрывается предпоследнее сообщение Кавора. Кажется, будто видишь, как он движется в голубом мраке вокруг своего аппарата и в последний раз подает сигнал на Землю, совершенно не подозревая, какая нас разделяет завеса недоумений, не подозревая о подстерегавших его опасностях. Его несчастная потребность быть понятым всеми жестоко обманула его. Он говорил о войнах, он рассказывал о силе людей и их неразумной страсти к насилиям, об их неутомимой жажде завоеваний и их страсти к ссорам. Он сделал нашу расу предметом ужаса и отвращения для всего лунного мира, и, наконец, я убежден, у него вырвалось самое роковое признание, а именно, — что только от него одного зависела, по крайней мере, в течение продолжительного времени, возможность появления других людей на Луне. Для меня очевидно, в каком направлений заработал после этого холодный, нечеловеческий разум лунного мира. Смутное подозрение должно было закрасться в душу Кавора, а может быть, над его головой удар разразился неожиданно. С какой тяжестью на сердце он бродил по Луне, чувствуя угрызения совести за свою болтливость! Великий Лунарий, вероятно, обдумывал создавшееся положение, и Кавор расхаживал по Луне так же свободно, как и раньше. Но, очевидно, что-то помешало ему добраться до электромагнитного аппарата, после того как он отправил только что изложенное сообщение. Несколько дней мы от него ничего не получали. Может быть, состоялась новая аудиенция, где он держался более сдержанно. Кто знает?