Первые партизаны, или Гибель подполковника Энгельгардта
Шрифт:
P.S.
Смерть Павлу Ивановичу объявлена 13 октября. Он весь тот день был покоен и с весёлым духом говорил о кончине, судьбою ему назначенной, и нынешний год какое-то было предчувствие, что он должен умереть 15 октября.
В 11 ч утра пришёл к нему бывший здесь в генеральном заседании членом польский полковник Костенецкий и принес полбутылки простого вина, и просил его с ним оное распить, извиняясь при том, что он сожалеет, что во время суда из Смоленска был откомандирован, — иначе участь была бы инакова чрез обследование.
Он хотя оттого ослабел несколько, и по 14-е число ничего не пил и не ел, и всю ночь не спал, но поблагодарил за геройский дух: поблагодаря его за учтивость, отвечал, что «смерть христианину не страшна, а сожалею, что многие дворяне подвергнутся подобной участи, ибо не будут у вас просить должностей или залога. Я с радостию умираю, как невинный, и смерть моя сделает осторожными других против злодеев, которым скорое, неминуемое последует наказание».
И требовал, чтобы скорее его вели на место, дабы не видеть и не слышать тиранства. Когда пришли за ним, он просил меня идти с ним, что он некоторые записки мне вручит и чтоб отпеть по нём провод и предать земле тело.
За Молоховскими воротами, в шанцах, начали читать ему приговор, но он не дал им дочитать, закричал по-французски: «Полно врать, пора перестать! Заряжайте поскорей — и пали, чтоб не видеть больше разорения моего Отечества и угнетения моих соотечественников!»
Начали ему завязывать глаза, но он не позволил, говоря: «Прочь! Никто не видел своей смерти, а я буду её видеть!»
Потом попрощался со мною и с двумя моими детьми, которые его в тюрьме со мной навещали, и с Рагулиным Фёдором Прокофьевичем, которому, вынувши из-за пазухи, духовную отдал, чтоб по оной последнюю его волю выполнили, а мне отдал две записки, чтоб по оным в селе Дягилеве сыскать скрытые вещи, которыми он благодарит за неоставление, о чём и в духовной упомянул.
Потом, сказавши: «Господи, помяни мя, егда придеши, во царствии Твоем; я в руки Твои предаю дух мой!» — велел стрелять.
И из 18 зарядов 2 пули прошли грудь, а одна — живот. Он упал на правое колено, потом навзничь пал. Имея поднятые руки и глаза к небу, по примеру первомученика Стефана; начал кончаться. И как дыхание ещё в нём длилось, то первый из 18 спекуляторов, зарядя ружье, выстрелил в висок, и тогда скончался.
Я начал здесь отпевать погребение, а Рагулин достал людей выкопать могилу.
Не успел я долг христианский кончить — спекуляторы раздели его донага и ничком в три четверти выкопанную яму вбросили, а окровавленную одежду и обувь разделили себе.
Маленькое, но, кажется, совершенно необходимое примечание.
В самом деле, в духовной Павел Иванович Энгельгардт упомянул, что завещает отцу Никифору столовое серебро, которое по его приказанию на случай появления мародёров было закопано меж двумя яблонями. Но ещё до того, как священник смог посетить Дягилево, дворовые Энгельгардта сие серебро из тайника выкопали и унесли с собою.
Произошло это, когда Павел Иванович был жив и даже ещё и не арестован — когда происходила подготовка ко второму доносу и крестьяне изготавливали смертельную улику против своего барина.
Дягилевцы прикончили двух французских мародёров и глубокой ночью притащили их в имение — к двум яблоням, к господскому дому.
Раскопали ямку, где было спрятано столовое серебро Энгельгардтов, серебро достали, рассовали по карманам и за пазуху, ямку же весьма сильно увеличили, потом побросали туда принесённые трупы, засыпали землей.
Ну, а столовое серебро Энгельгардтов, скорее всего, потащили на ярмарку в близлежащий городишко Белый или продали французам, рыскавшим по Поречью в поисках помещичьих драгоценностей.
Так что отец Никифор, увы, так и не получил никогда завещанное ему столовое серебро.
Глава третья. Казнь Энгельгардта
Я остановился на прощании Павла Ивановича пред самою казнию своей с духовником своим отцом Никифором (Мурзакевичем).
Отец Никифор сказал сквозь слезы, обильно орошавшие его лицо:
«Павел Иванович! Перекрестись и скажи: „В руце Твои предаю дух мой!“»
Энгельгардт начал истово молиться, с особым чувством повторяя сказанные ему отцом Никифором слова. А потом он с глубоким вздохом сделал последний глоток обожаемой своей «дягилевки», обернулся, отдал флягу свою фамильную Мурзакевичу-старшему (не изменникам же Рагулину и Костенецкому отдавать) и спокойно стал ждать выстрелов.
Раздался залп. Но сначала выстрелы были сделаны в ногу подполковника, и это совсем не было случайностью. Так приказал полковник Костенецкий. Да, да! Именно так: стрелять в ногу. И в этом не было совершенно никакого произвола. Всё делалось по заранее разработанному плану генерала Виллебланша.
Энгельгардт упал на одно колено. Тогда к нему мигом подбежал полковник Костенецкий, наклонился и стал шептать в самое ухо:
«Павел Иванович, если вы сейчас согласитесь записаться во французскую службу, казнь тут же будет отменена. Таково личное распоряжение самого императора Франции. Не упрямьтесь — сейчас вовсе не время для этого. Сие есть последний шанс для вас».
Энгельгардт, не медля ни единого мгновения, резко отрицательно мотнул кудлатой своей головой, послав Костенецкому гневно-презрительный взгляд. Весь вид могучей фигуры Энгельгардта выражал собою полнейшую решимость.
Тогда полковник Костенецкий, как видно, крайне раздосадованный полученным от русского отказом, торопливо и недовольно махнул рукой, и тут же раздался новый залп.
Было сделано 18 выстрелов. Две пули попали в грудь, а одна в живот.
Энгельгардт упал сначала на колени, потом навзничь, потом воздел глаза к небу, а потом уже начал кончаться. Но ещё продолжал стонать и, значит, был жив. Тогда один из солдат зарядил ружье, приблизился и выстрелил ему в висок.
Отец Никифор надел ризу и начал исполнять провод. Сын его Иван детским голоском вторил ему «Господи, помилуй!», плача и глотая слезы.
Комиссар же Рагулин деловито, хотя при этом слишком уж торопливо, суетливо даже, распоряжался копанием могилы. Фёдор Прокофьевич был как будто даже подобострастен при этом, рассчитывая, видимо, на всевидящие очи начальника своего генерала Армана Виллебланша.
Рагулин видел, что полковник Костенецкий поглядывает за ним, выказывал свой исполнительский раж в полной мере.
Не успел ещё отец Никифор закончить петь, как солдаты уже кинулись на теплое ещё тело Павла Ивановича, раздели его и потом уже бросили тело в яму, абсолютно нагим.
Окровавленную одежду и обувь казнённого солдаты тут же поделили между собою, чем они были полностию удовлетворены и даже рады. И тут же расстрельная команда ретировалась, нагруженная добычею.
Ужасная и несправедливая казнь свершилась. И мысль о непоправимости случившегося читалась на лицах отца Никифора и двух сыновей его. Лица же комиссара Рагулина и полковника Костенецкого, кажется, ничего особого не выражали в тот момент (во всяком случае, ни комиссар, ни полковник не рыдали) или же выражали некое общее удовлетворение: порученное самим Наполеоном неотложное дело, наконец-то, кончено и, в общем-то, в самом лучшем виде.
Правда, Энгельгардт так и не согласился идти во французскую службу, зато казнь совершилась по всем правилам, приговор был приведен в исполнение, не встретив никаких препятствий со стороны народонаселения Смоленска, чего Рагулин несколько побаивался, хотя день казни и держался в тайне.
В тайне-то в тайне, но отец Никифор знал ведь, что 15-го всё должно решиться. В общем, опасения были, но всё прошло спокойно.
Теперь можно было, наконец-то, передохнуть и приступать к исполнению новых предписаний высшего начальства. О только что совершившейся казни можно было забыть. Теперь она должна была заботить (и то временно) бригадного генерала Жомини, который должен составить соответствующий отчёт на имя своего императора.
Между тем, на деле подполковника Павла Ивановича Энгельгардта не была ещё поставлена последняя точка. Скорее даже наоборот: это дело по-настоящему только начиналось. Но, конечно, ни комиссар Рагулин, ни член военно-полевого суда полковник Костенецкий ни о чём подобном даже и помыслить в тот день не могли. И естественно, они не догадывались, каким именно образом они сами войдут в историю 1812 года. Но, так или иначе, им, начиная с этой даты (15 октября), была уготована роль палачей.
Глава четвёртая. Явление Елены Александровны
Впоследствии, когда жалкие остатки «Великой армии» с позором бежали, весть о подвиге подполковника Энгельгардта широко разнеслась по России. Указом от 30 августа 1813 года государь велел назначить пенсии оставшимся в живых ближайшим родственникам Павла Ивановича (брату и племянникам; мать его уже умерла).
Указ был напечатан в «Северной почте» (газета, издававшаяся почтовым департаментом министерства внутренних дел); кроме того, списки указа были разосланы всем без исключения предводителям дворянства Смоленской губернии (там четырнадцать уездов, как известно; значит, указ получили 14 уездных предводителя, не считая одного губернского).