Чтение онлайн

Высока была обеспеченность кубанских хозяйств основными средствами. В расчете на гектар угодий средний кубанский колхоз был оснащен втрое богаче, чем вологодский; вчетверо — чем новосибирский.

Дифференциальная рента, «избыточная часть цены товаров с лучших или лучше расположенных земель» (К. Маркс), позволяла вести хозяйство Кубани на несравнимо более высоком уровне, чем в любом другом районе Российской Федерации.

Отмечались и произошедшие в 60–е годы заметные перемены. Увеличилась, например, сдача зерна со 100 миллионов пудов в 1960 году до 202 миллионов в 1963 году. По сравнению с 1953 годом (об этом тогда широко сообщалось) в полтора раза вырос валовой сбор зерна. Почти в пять раз, если сравнивать с 1957 годом, возросли посевы сахарной свеклы. Удвоились, если считать от 1959 года, закупки винограда. Больше стало механизированных звеньев, работавших по методу В. Светличного и В. Первицкого, при котором без ручного труда возделывался в крае один из каждых девяти гектаров свеклы и около пятой части всех посевов кукурузы.

И вот автор публикации делает первый горький вывод: «За счет чего растет продажа зерна? За счет валовых сборов? В том-то и дело, что нет. Средний урожай за последнее трехлетие не вырос ни на десятую центнера по сравнению с предыдущим. Производство хлеба в крае не достигло уровня

1958 года. В 1963 году собрано зерна на 358 тысяч тонн меньше, чем в пятьдесят восьмом, сдано же на 961 тысячу тонн больше.

Повышается не так сбор зерна, как его товарность».

Второй вывод был не менее категоричным. Ведь когда урожай уже ясно определился и точно видно было, что он ниже прошлогоднего, руководители края, прежде всего Г. И. Воробьев, подтвердили решимость сдать 230 миллионов пудов! Это было равнозначно полному изъятию фуража.

«Оно было просто нереальным, обязательство того года, — говорил секретарь Усть — Лабинского райкома А. А. Пахомов. — Да и кто видел, кто заранее прорабатывал его? Пустозвонства много на Кубани — вот корень бед. В прошлый трудный для страны год Усть — Лаба сдала почти двадцать миллионов пудов вместо обещанных тринадцати с половиной. А чем было объяснить вывоз фуража в этом году?»

Итак, сначала — необоснованные громкие обязательства, затем — стремление во что бы то ни стало выполнить их, чтоб не потерять престижа (а может быть, и начальственного кресла), выполнить даже ценой заведомого ущерба производству.

Напрочь были перечеркнуты и возможности «королевы полей». Оказалось, что в действительности в три с половиной раза производство кукурузы дороже по затратам труда. Сборы на севере края почти вдвое ниже, чем в центральной части. Следовательно, считать кукурузу на всей Кубани культурой изобилия — это принимать желаемое за действительное.

Такой же волюнтаристский подход был проявлен руководством края по отношению к люцерне, суданке и ряду других кормовых культур.

И, наконец, самое решительное обвинение Г. И. Воробьеву было предъявлено в «разбалансировании» животноводства края.

«Кукурузный силос — хороший корм. Но в крае насаждалась «силосная догма»: этот вид корма был провозглашен самым лучшим для всего года. Ничего общего с зоотехнической наукой это не имеет. Одностороннее длительное кормление коров силосом приводит к потере животного веса и к яловости. В большей части хозяйств были исключены из рационов сено, кормовая свекла, витаминная тыква. Рационы стали бедны протеином, каротином», — так говорил кандидат наук И. А. Тревога, главный зоотехник одного из лучших кубанских хозяйств — племзавода «Венцы — Заря».

И делался вывод: «Так по кораблю ли плаванье? Нет. Рывки, повороты — есть, мощного хода — нет».

Последующие строчки газетной публикации, по сути, были приговором самому Г. И. Воробьеву.

«Слова-то верные, — резюмировал журналист по поводу одного из выступлений первого секретаря крайкома партии, — но дела свидетельствуют о пренебрежении и анализом, и опытом. А там, где волевыми решениями подменяют научно обоснованное хозяйствование, там уже один шаг до авантюризма. Конечно, многое делалось руководителями Краснодарского края отнюдь не по своей воле. Но не отнимешь у них и того, что они, не затрудняя себя глубокими расчетами, прикладывали максимум стараний, чтоб довести до конца идею, даже весьма для края сомнительную, что многие меры продиктованы стремлением быть «святее самого папы римского».

Становилось ясным, что надо было менять стиль руководства сельским хозяйством. Этому способствовал мартовский (1965 г.) Пленум ЦК партии, принявший неотложные меры по его дальнейшему развитию. Много пришлось поработать, чтобы наметить программу действий по реализации решений этого Пленума на Кубани. Его итоги обсуждались на собрании партийного актива и пленумах крайкома. В докладах, с которыми выступал Георгий Иванович, содержались четкие рекомендации партийным организациям о применении решений Пленума ЦК к районам Кубани, о сочетании задач центрального плана с инициативой мест, о поисках резервов развития сельского хозяйства.

Еще десять месяцев после мартовского Пленума ЦК Г. И. Воробьев работал в крае. В январе 1966 г. он был переведен в Москву на должность заместителя министра сельского хозяйства СССР. На этом посту он находился до 1970 года, до назначения председателем Государственного комитета СССР по лесному хозяйству.

…Оценивая деятельность Г. И. Воробьева на Кубани с позиций сегодняшнего дня, можно утверждать, что она не была однозначной: только успешной или только неудачной, в ней отразились противоречия первой половины 60–х годов. Г. И.Воробьев был активным участником и проводником многочисленных реорганизаций тех лет и вместе с другими руководителями переживал успехи и все перипетии своего времени, в том числе и опрометчивые решения и ошибки, которые получили критическую оценку и повлияли на его дальнейшую судьбу.

1

Не бывает полностью счастливой жизни, бывают только счастливые дни.

В справедливости этой житейской мудрости я смог убедиться, когда в один счастливый день позвонил Александр Васильевич Маслов, в ту пору инструктор Центрального Комитета КПСС, и пригласил в Москву, как он сказал, на памятную встречу всех бывших первых секретарей кубанского комсомола.

Разумеется, был выбран соответствующий, как понимает читатель, октябрьский день. Это было накануне очередного дня рождения комсомола.

Мы долго колесили по московским улицам, теряя время у светофоров, два или три раза проехали мимо по телефону названного Масловым совминовского дома, где он жил с семьей, прежде чем нашли нужный нам адрес.

Поездка наша не прошла даром. В дороге о многом думается совсем по — иному: ведь нет ничего более живучего и дорогого, чем воспоминания.

Человек без воспоминаний — конченый человек. Но, как я ни силился, копаясь в памяти, ничего путного и, что самое главное, яркого, связанного с судьбой одного из первых секретарей Краснодарского крайкома КПСС Александра Ивановича Качанова вспомнить не мог. Перед глазами почему-то стояла высоченная фигура: черные разметанные волосы на крупной голове, карие с поволокой глаза, с любопытством оценивающие собеседника, по — детски пухлые губы, не по росту короткое пальто, еще больше подчеркивающее самую приметную деталь хозяина — его огромный рост.

Разница между большим городом и городом маленьким заключается в том, что в большом можно больше увидеть, а в маленьком — больше услышать.

В нашей комсомольской компании, собранной Александром Масловым и его приветливой хозяйкой, также в прошлом ответственным комсомольским, а затем партийным работником, — Валентиной, было как бы два города: Москва, где каждого из нас можно было разглядеть, и наш, не то что маленький, но провинциальный Краснодар, где можно было больше услышать.