Первый человек на Земле
Шрифт:
– Вы кто? Трудовой народ или как? – спросил мужик
– Я сисадмин и как бы пальцами мог, но сейчас уже не знаю. – принялся было объяснять происшедшую метаморфозу Коля, но тут же исправился под укоризненным взглядом. – Я никто. Не приучен ни к чему.
– Какие-то буквы, обозначающие тебя, имеются для говорения? – уточнил, хмыкнув, мужик.
– Только мерзкие. – признался Коля.
– А голый ты потому что…
– Я в коже. – возразил Коля и пощупал себя.
Мужик хмынул и взрезал неровное шуршание окружающей шоблы: «Уважааааемые друзьяяяяя! Рядом со мной. Богатырь. Кооооторый не уступииииит! Его опоонент. Встречаееем. Иван Николаевиичч. Которому все поооохуууййй».
Окружающие зааплодировали и поддержали его криками согласия, общей радости и предвкушения предстоящей эпической битвы.
В центр круга выпрыгнул соперник. «Обезьяна?!» – возмутился Коля. Непропорционально большая голова. Массивный, нависающий над глазами лоб. Широкие плечи. Излишне длинные руки, свисающие, казалось, до земли. Коротковатые ноги. Камуфлированные штаны и куртка. Тяжелые ботинки. Он глянул на Колю как крокодил, уверенный в ужине. Колю обдало могильным холодом, и он попятился. Иван Николаевич прыгнул, буквально поглотив пространство и смахнул Колю, как битую фигуру с доски. Земля ласково выбила дух из Коли, и он воспарил. Прямо над распростёртым на земле телом. Голым и худым. Огромная обезьяна молотила по этому телу, но попадала по земле. Руки взлетали вверх, будто в молитве, а затем падали вн из, словно пытаясь выбить из земли дурь. Коля обеспокоился сохранностью своего сосуда и приблизился к неутомимо машущей руками обезьяне.
– Вашу маму держали в клетке. Мужчины ходили к ней. У вас много братцев и сестренок. В Тагиле.
Гигант услышал его. Он остановился, обратил морду к Коле, скривился, словно у него стрельнул зуб и громогласно изрёк: «Мы. Ебали. Ваших. Женщин!» и махнул рукой, словно отгонял комара. Поток воздуха подхватил Колю, закружил и занес прямо в мохнатое ухо чудовища. Как Коля не упирался, как не сопротивлялся, его тащило и тащило и, в итоге, занесло. В тёмную комнату с одним окном. Да и не окно это, а узкая щель. Мир доносится через неё мельтешением и несуразным ревом. Это человечество бурлит и клокочет, как дерьмо в забитом унитазе. Оно воняет. Так сильно воняет, что одинокая мысль в комнате, бьётся и бьётся о стену, без всякой надежды. Звуки отчаянных ударов отражаются друг от друга, умножаются сами на себя, входят в резонанс. Череп дрожит на грани раскола. Ужасающая головная боль вонзается в Колю.
– О, боже! – шепчет он и возводит глаза к небу. Но нет неба. Взгляд упирается в низкий свод, заросший тонким кустарником, похожим на волосы.
– Неба! Неба! – молит Коля и ползёт к свету. Но непроходим этот путь. Невозможен. Нет неба. Нет света. Нет надежды. Коля сдается и закрывает глаза.
– Вставай! Ну, едрыть тебя! Давай. Ну! – надрывается Толстый. Коля, со стоном, открывает глаза. Обезьяна прыгает рядом. Бьет землю. Глубоко спрятанные глаза тускло блестят под нависающим лбом. Бом. Бом. Бом.
– Вы вымерли. Потому что. Не видели. Звёзд. И неба. А одной земли мало. – отправляет истину в косматое ухо Коля.
Обезьян замирает. Коля поднимается.
Вот они. Звёзды. Посмотри – трясёт он обезьяна. Ладони чувствуют, как напрягаются канаты мышц. Кажется, что еще чуть-чуть, и обезьян разогнётся. Что вот-вот, и узрит обезьян свет. Но нет. Нет. Нет. Тогда Коля размахивается и бьет обезьяну снизу в подбородок. Сильно бьет. Наотмашь. В надежде. Трещат кости в кулаке. Пронзает его боль ядрёная. Падает Коля на землю и воет от той боли. Обезьяна принимается ржать. Так ржет обезьяна, что в какой-то момент разгибается и в амбразуру её черепа вплывают звёзды. Замирает обезьяна поражённо. Пялится на них. Мысль остановившаяся, делится сама на себя. И становится их две. А после четыре. А затем шестнадцать. А дальше уже и ни сосчитать. Большая голова у обезьяны. Много мыслей вместится в неё. Уперлась обезьяна кулаками в землю, набрала могучую грудь воздуха и завыла: «Тагиииилллллл…». Толпа поддержала ее воющими криками «Уренгоооой! И, почему-то, «Самааааараааа…». Чья-то рука схватила Колю за плечо. Дернула. Развернула. Что-то мелькнуло. И наступила чернота.
Глава 5. Вечность смотрит на тебя
Проснулся Коля от стонов: «Эй! Эээй… Оооййй…». Он сел и охнул от боли. Болело всё и везде, но стонал не он. Перед ним, придерживаясь руками за воздух, балансировал Толстый. Один его глаз смотрел на Колю, а другой, заползший за веко, прозревать явно не желал. Толстый икнул. Заплутавший глаз выкатился и на Колю навелись два мерклых зрачка. Склизкий, блёклый водоворот подхватил его, протащил и выплюнул прямо в казарму с одевающимися бойцами. На их спинах значилось «ОМОН».
Среди них обнаружился Толстого. Подтянутый. Легкий в движениях. Вооруженный и очень опасный. Он расхаживал, по-отечески подгоняя бойцов. Они с уважением поторапливались и, вскоре, выкатились на плац. Построились. Получили вводную, а затем, знакомую Коле и, видимо, традиционную накачку и загрузились по машинам.
Ехали весело. С шутками-прибаутками. Уверенные в себе. Влюбленные в своё дело. И в своего командира. Толстый, явно, этим гордился и их, ответно, любил – поправлял и подтягивал ремни, подбадривал молодых, веселил бывалых, в общем, был душой, звездой и батей.
Подъехали к зданию банка. Его Коля узнал сразу – он же здесь работал! Бойцы высыпали из машин и, цепочками, побежали, окружая, блокируя, устрашая, загоняя, сбивая, оглушая, останавливая и захватывая. Толстый довольно наблюдал за слаженной работой своих ребятишек. Получив рапорт, что объект взят, он вошел в банк, прошёл в кабинет директора, уселся в главное кресло и приказал ввести.
Привели женщину. Полную, коротконогую, похожу на бочонок с ножками. С плоским лицом. Глубоко утопленными щелками глаз, но с шикарными, вьющимися темными волосами. Страха она не выказала. Спокойно села в кресло для посетителей, закурила и предложила объясниться.
Толстый спокойно и доброжелательно объяснил, что он, как бы передовой отряд. Сейчас сюда подъедет УБОП и налоговая. Будут долго, нудно и тщательно искать. И найдут. Женщина поинтересовалась, что они найдут. «То, что вы хотели бы отсюда унести до их приезда» – пространно прояснил свою позицию Толстый.
Женщина отказалась понимать, о чём идет речь. Тогда он предложил перейти от этапа отрицания сразу к концу, минуя злость, торги и депрессию. Ведь она всё равно согласится, какой смысл тратить время? «А что в конце?» – поинтересовалась она. «Принятие и любовь – пояснил Толстый. Женщина игривым жестом, отбросила волосы, открыв толстую шею в жирных складках и цинично ухмыльнулась. Толстый понимающе кивнул в ответ на эту улыбку и предположил, что любовь, видимо, нуждается в пояснениях. Женщина не высказала отрицания.
– Жизнь, она ведь о чём? – задумчиво начал Толстый. – Разочарования, страдания и потери. Без этого никак. А для контраста – немного хорошего. Хорошее нас интересовать не может. У каждого оно своё. Сам каждый радуется по своему разумению. А вот как потеря выйдет, людьми становимся схожими. Сначала не верится, конечно. Кажется, что это какая-то ошибка дикая. Не может со мной такого произойти! Затем злость накатывает. Это такой естественный ход вещей. На инстинктах. Мы же животные, по сути. Потом злость проходит. Понятно уже, что назад не отмотаешь. Всё уже случилось. Человек хватается за соломинку. Надежда еще не умерла. Еще кажется, что можно как-то что-то разрулить. Торгуется он, хитрит, взятки предлагает. Малой кровью хочет обойтись. Но ничего не выходит. Большой получается облом. И тогда шторм начинается. Бьют его волны страданий. Хлещут. Топят. Силы сосут.
– Вам это знакомо? – интересуется женщина, снова откидывая прядь.
– Работа такая – тяжело усмехается Толстый.
– И что же делать? – вроде бы небрежно любопытствует она.
– Жить без любви невозможно – соглашается Толстый. – Хочется сдохнуть. Но есть и выход – надо приложить к себе усилие. Нельзя себе потакать. Это жизненный урок. Его надо пройти. Надо думать. Но не абы как, а с вопросами. Верными вопросами. Потеря моя – в чём здесь смысл? Зачем мне это? Чему я могу научиться? Об этом надо думать, а не о том, кто виноват.