Пес Господень
Шрифт:
На наконечниках копий у каждого всадника весело развевались цветные ленты, посверкивали запыленные нагрудники. На обочинах неширокой дороги тут и там валялись трупы катаров.
Трупы угадывались и в помятых овсах.
Перед воротами города Ганелон оглянулся.
Когда-то сюда, в Барре, неспешно въезжал на муле святой человек Петр Пустынник, прозванный Куку-Петр – Петр в клобуке. На нем было заношенное монашеское платье, он раздавал нищим то, что ему дарили, и неистово взывал к благородным рыцарям, поднимая их на стезю подвига. Сам Господь попросил Петра Пустынника отправиться к иерусалимскому патриарху и, подробно разузнав у него о бедствиях Святой земли под игом нечестивых, вернуться на запад, чтобы возбудить сердца истинных христиан к новому святому паломничеству. Ступай и расскажи истинным христианам правду, сказал Господь святому человеку. Посмотри как сарацины притесняют христиан. Расскажи о том всем христианам.
Петр Пустынник.
Одетый в шерстяные лохмотья, накинутые прямо на голое тело, он не ел хлеба и мяса, питаясь одной рыбой, был у него только мул. Многие люди выдергивали шерсть из его мула, чтобы хранить ее как реликвию.
Петр Пустынник.
Перивлепт…
Ганелон не мог, не хотел думать об Амансульте.
Он гнал о ней мысли.
Амансульта мертва.
Амансульты нет.
Ее давно убили в Константинополе. Как отступницу, как ведьму. Как еретичку, везде и всюду таскавшую за собой магов и колдунов.
Она ушла не раскаявшись.
Ее душа в аду.
Ганелон не хотел думать об Амансульте.
Перивлепт…
Сердце Ганелона плакало.
Я схвачу монаха Викентия и увезу его в Дом бессребреников, решил он. Я навсегда помещу его в темный сырой подвал и навешаю на него столько цепей, что он сразу вспомнит все тайны Торквата.
Распахнув пыльный плащ, Ганелон показал подбежавшему настороженному сердженту крест.
Его пропустили.
Въехав в Барре, он свернул на узкую боковую улочку, ведущую в сторону монастыря.
Иногда за деревянными оградами мелькали испуганные тени жителей Барре, видимо, легкие конники благородного мессира Симона де Монфора еще не добрались до этих дворов.
На крошечной площади перед такой же крошечной церковью Ганелон на минуту придержал коня.
Недели две назад он случайно услышал здесь слепого трувера, воспевавшего любовь.
Сеньоры, вряд ли кто пойметто, что сейчас я петь начну.Не сирвентес, не эстрибот,не то, что пели в старину.И мне неведом поворот,в который под конец сверну…– …чтобы сочинить то, чего никто никогда не видел сочиненным ни мужчиной, ни женщиной! – возвышал голос слепой трувер, невидяще задирая голову к небу, – ни в этом веке, ни в каком прошедшем!
Безумным всяк меня зовет,но, петь начав, не приминув своих желаньях дать отчет,не ставьте это мне в вину.Ценней всех песенных красот —хоть мельком видеть ту одну…– …и могу сказать почему! – возвышал голос слепой трувер. – Потому что, начни я для вас это и не доведи дело до конца, вы решили бы, что я безумен, ибо я всегда предпочту один денье в кулаке, чем тысячу солнц в небе!
Я не боюсь теперь невзгод,мой друг, и рока не кляну,и, если помощь не придет,на друга косо не взгляну.Тем никакой не страшен гнет,кто проиграл, как я войну…– …все это я говорю из-за Дамы, – возвышал голос слепой трувер, – из-за Дамы, которая прекрасными речами и долгими проволочками заставила меня тосковать, не знаю зачем! Может ли это быть хорошо, сеньоры?
Века минули, а не год,с тех пор, как я пошел ко дну,узнав, что то она дает,за что я всю отдам казну.Я жду обещанных щедрот,вы ж сердце держите в плену.– …Господи, помилуй, – возвышал голос слепой трувер. – Ин номине Патрис ет Филии ет Спиритус Санкти!
Ганелон бросил тогда труверу монету. Но разве можно славить любовь, когда сам воздух вокруг омрачен дыханием еретиков?
Я бастард, вспомнил он с отчаянием.
Я бастард.
Я, брат Ганелон, верный пес господень блаженного Доминика, всего лишь бастард, всего лишь побочный случайный сын мерзкого богохульника!
В моих жилах течет проклятая кровь Торкватов!
Сердце Ганелона наливалось праведной яростью.
Папский легат Амальрик прав. Все еретики в Барре должны умереть. Они должны жестоко умереть в назидание всем остальным еретикам. Даже скот в Барре должен быть уничтожен.
Ересь, она как чума. Она поражает всех и поражает в самое сердце. Ее не пугает страх воды и огня или какой-либо другой страх. Еретики нечисты. Может, единственное, на что они годятся – это седлать ослов для колдуний, приговоренных к очищающему огню.
Сердце Ганелона разрывалось от ненависти.
Я потерял брата Одо. Стрела, пущенная рукой гнусного еретика, лишила жизни истинно святого человека. Теперь уже никогда брат Одо неспешной походкой не пройдет по пыльным дорогам Лангедока, вдыхая густой, настоявшийся на овсах и на душистом клевере воздух.
Папский легат Амальрик прав: убить надо всех!
Господь своих отличит.
Дым…
Запах дыма…
Однажды Ганелона уже пытались задушить нечистыми колдовскими испарениями. Это случилось в Риме, в подвале рядом с Вороньей бойней.
Перивлепт.
Восхитительная.
Связанный, лежа на полу, он тогда спросил Амансульту:
– Нас что-то связывает?
И она, взглянув на окровавленную руку еретика Матезиуса, ответила:
– Кровь…"
XVI
"…во дворе валялся монах в задранной на голову рясе. Человек пять серджентов, все крепкие, усатые, раскачивали бревно, пытаясь выбить тяжелые створки монастырских дверей, окованные железными полосами.
Бросив у забора коня, Ганелон, никем незамеченный, задами скользнул в сад. Из крошечной часовни, знал он, прямо в библиотеку монастыря ведет узкий подземный ход.
Он дал слово брату Одо увезти из Барре монаха Викентия, и он хотел выполнить свое слово.
Затаившись за густым буком, он внимательно осмотрел сад.