Чтение онлайн

Как только весть об этом дошла до Дэнина, он немедленно вернулся в Рамаллу. Не доведя до конца войну. Заключив мир с почти разбитым Вааном. Вернулся, чтобы заявить о своих притязаниях на императорский венец. У него было своё войско, на его сторону стали патриции, мечтавшие о возвращении старых порядков или недовольные засильем таких же выскочек, каким был покойный император. Новая война, в которой коэнцы сражались против коэнцев, растянулась на годы, и Коэна несколько раз переходила из рук в руки.

Разумеется, у Гирхарта и вопроса не возникло, на чью сторону ему встать. А вскоре, помимо личной дружбы и верности сюзерену, у него появился собственный счёт к арнарийцам - его опекун Далес погиб в одном из сражений с войсками Дэнина. А война становилась все ожесточеннее, и все чаще гибли в ней не только солдаты. Однажды, когда удача в очередной раз улыбнулась Кравтам и позволила им водвориться в столице, Гирхарт собрался проведать семью опекуна и узнал, что его вдова и дочь убиты. Дэнин взялся истреблять всех своих врагов, не пренебрегая ни женщинами, ни детьми.

Сам Арнари мог и не знать о семье Далесов, но это ничего не меняло. Вождь отвечает за всё, что творится его именем, а вместе с ним - и все его люди. Жестокость порождает ответную жестокость, и кравтийцы тоже перестали стесняться в средствах. Благородство и милосердие возможны, когда воюют армии двух народов, и все, даже захватчики, сражаются за свою страну. А если между собой сцепятся жители одного государства, каждый с верой в свою правоту, то для них противник - это не просто враг, это предатель.

А с предателями, как известно, разговор короткий.

Гирхарт поступал как все. Война помогла ему сделать ещё несколько шагов наверх, ему доверяли, но это перестало быть для него главным. Главным стала победа, победа любой ценой - и она пришла. В тот год Гирхарту исполнилось тридцать лет, он уже был генералом и намеревался вскоре стать маршалом. Половина его жизни прошла в походах, и он начал уставать от вечной военной неустроенности. Ему хотелось иметь собственный дом. Словом, пора было подыскивать себе жену. Скопленного за полтора десятка лет жалованья и военной добычи вполне хватало, чтобы без роскоши, но достойно содержать семью, а после окончания военных действий о нём, без сомнения, не забудут. Многие поместья лишились своих хозяев, так что в том, что он будет богат, Гирхарт не сомневался. Поразмыслив, он решил написать сестре и попросить приглядеть девушку или молодую вдову, можно и с ребёнком, которая была бы достойна стать его женой. Письмо было написано и отправлено, однако ответа он получить не успел: Тиокред выступил в новый поход, оставив в Коэне младшего брата. Казалось, что этот поход будет последним - разведчики доносили, что силы Дэнина невелики.

Но старый лис обманул их. Оказалось, что они гнались лишь за частью его войска, сам же Арнари с другой частью подошёл к столице, и его люди, как-то пересидевшие кравтийские чистки, открыли ему ворота. Коэна была взята практически без боя, Вестан, страшась плена, покончил с собой, его приближённые по большей части были перебиты, и лишь немногим удалось бежать. Один из них и привёз в лагерь Тиокреда чёрную весть.

Армия Кравта повернула назад, но Боги, столь долго колебавшиеся, кому вручить окончательную победу, наконец сделали свой выбор. Тиокред оказался зажат между Коэной, в которой находились основные силы арнарийцев, и той частью войска, против которой они выступили вначале. Сохрани император хладнокровие, доведи он начатое до конца и разбей сперва эту половину, всё могло бы сложиться иначе, но Кравт потерял голову. Только подойдя к столице, он сообразил, в каком незавидном положении оказался, а с севера уже шла ещё одна армия под командованием сына и зятя Дэнина. И Тиокред решил бежать. Встав лагерем ввиду городских стен, ночью кравтийцы скрытно ушли, и, пройдя скорым маршем, достигли ближайшего порта - Ханда, где и сели на корабли, доставившие их в Настаран. Правда, на всю армию кораблей не хватило.

В числе оставшихся в Рамалле был и Гирхарт. Как один из приближённых Тиокреда, он, безусловно, получил бы место на корабле, но сам он решил иначе. В ту же ночь, когда всё войско двинулось в Ханд, Гирхарт впервые в жизни нарушил приказ. Самовольно покинув армию, он, загоняя коня, помчался к поместью сестры. Он спешил как мог и всё равно опоздал.

Инела и её муж жили тихо, не привлекая внимания. Муж в своё время тоже воевал в войсках кравтийцев, но к тому времени уже вышел в отставку. Семья пережидала превратности войны то в Коэне, то в поместье, надеясь, что бедствия минуют её стороной, тем более что в такое лихое время пускаться в путь казалось опаснее, чем сидеть на месте. Но, видимо, кто-то позаботился донести и о том, кому служил хозяин дома, и о том, где сейчас брат хозяйки. Головорезы Арнари, избавлявшие хозяина от врагов и их семей, не утруждали себя мелочами типа судебного разбирательства. Прискакав в поместье, Гирхарт нашёл на месте дома пепелище с обгорелыми костями. Сестра, её муж, их дети - все они погибли, и оставалось только гадать, были ли они уже мертвы, когда загорелся дом.

Гирхарт пристал к одному из разрозненных отрядов уцелевших сторонников Кравта. Лишённые единого командования, растерянные, преследуемые карательными отрядами Дэнина, они всё ещё продолжали сражаться. Гирхарту удалось выбиться в предводители, и около двух лет его отряд, со временем ставший больше похожим на разбойничью шайку, успешно скрывался по лесам. Но сколь верёвочка не вейся... Однажды их всё же выследили. В бою Гирхарт получил удар по голове и, оглушённый, попал в плен. К счастью для него, ни одежда, ни оружие не выдавали в нём командира, его товарищи тоже промолчали, поэтому он не был убит на месте, но зато оказался обречён на участь, показавшуюся ему хуже смерти. К тому времени первые волны репрессий уже схлынули, и с захваченными кравтийцами стали разбираться более детально. Гирхарт попал под суд вместе с группой таких же, как он, бывших офицеров армии Кравта. Их приговорили к лишению гражданских прав и продаже в рабство.

Когда осуждённым зачитали приговор, Гирхарт не поверил своим ушам и не верил до тех пор, пока на его шее не заклепали рабский ошейник. Он был готов к смерти, сколь угодно мучительной, но не к такому! Можно наделить гражданскими правами человека, не родившегося коэнцем, но никого нельзя их лишить. Гражданин, по рождению ли, по заслугам ли, гражданином и умрёт, и никакие преступления не могут отправить его на рабский рынок - на том стояла Коэна со дня своего основания. Но победителям законы были не писаны. Гирхарт был продан с торгов, и он знал - того, что он при этом пережил, он никогда не сможет ни простить, ни забыть. Ненависть, лютая, ядовитая ненависть выжигала его изнутри, ненависть ко всем: Арнари, уничтожившим всех, кто был ему дорог, и так унизившим его самого, Коэне, послушно лёгшей под узурпатора, даже к Тиокреду, так бездарно проигравшему и отдавшему своих людей и свою страну на милость Дэнина и его присных. Ненависть и жажда мести отныне стали смыслом его жизни, и только благодаря им он не сошёл с ума и не наложил на себя руки.

Но ненависть и унижение пришли позже, а тогда он впал в какой-то ступор, и возможно, именно это и сохранило ему жизнь и рассудок. Он видел, как один из осуждённых бросился на охрану, видимо, надеясь быть убитым на месте. Если так, то он просчитался. Охрана хорошо знала своё дело: перед ним мгновенно расступились, уходя на безопасное расстояние, а затем один из охранников ударил новоиспечённого раба тупым концом копья в живот. Пока бедняга корчился, пытаясь вдохнуть, его быстро и умело скрутили и отстегали плетью - надо полагать, в назидание остальным. Затем окровавленное тело бросили на телегу, и один из охранников столь же умело смазал и перевязал исхлёстанную спину - никто не собирался губить ценный товар.

Вот тогда Гирхарт понял, почему на языке, который он продолжал считать родным, слово "человек" относилось лишь к свободным. Про раба говорили "тело". Он с тупым интересом наблюдал за тем, как его тело, скованное с другими телами, куда-то идёт, что-то ест, справляет нужду, засыпает мёртвым сном и просыпается, чтобы снова куда-то идти. Затем оно стояло на возвышении, кто-то ощупывал его, заглядывал в рот, и оно опять куда-то шло, скованное с телами - кажется, уже с другими.

Очнулся он в бане - тесной, тёмной и дымной, но всё же настоящей бане - с большим котлом горячей воды, щёлоком и пемзой. Те, с кем он шёл вместе, тоже были здесь, их было много, несколько десятков. Цепи с них сняли, оставили только ошейники. После мытья им всем выдали грубую, но чистую одежду и отвели в рабский барак. Был уже поздний вечер. Их завели в длинное узкое помещение с маленькими зарешеченными окошками под самым потолком и нарами вдоль стен. Вошедший с ними здоровенный малый в ошейнике, но с плетью на поясе - видимо, надсмотрщик - велел им располагаться, а потом сказал:

– Сейчас принесут пожрать - и спите. Завтра решим, что с вами делать.

Еду и вправду принесли быстро. Две пожилые женщины раздали всем по миске ячменной каши, куску хлеба и горсти маслин, а также по чашке воды, подкрашенной вином.

Когда унесли посуду, надсмотрщик спросил:

– Из военнопленных? По-нашему все понимают?
– и, дождавшись согласного ворчания, продолжил неожиданно мягко: - Ничего, парни, могло быть и хуже. У нашего хозяина жить можно. И кормят хорошо, и работа по силам, и зря не наказывают. Вам повезло, хоть вы этого еще не поняли. Ну всё, теперь спать. У двери охрана, так что без глупостей.