Чтение онлайн

Бис и Стержнев поднялись по гулкой железной лестнице в вагон-столовую. Он оказался довольно просторным, они присели за стол и стали ждать повара с тарелками на подносе, выглянувшего в маленькое окно раздачи.

– Долгое время, пока домыслы наконец не превратились в убеждение, ходили яростные слухи, якобы боевики перехватили наши радиопереговоры и не опасаясь удара основных сил, решили отбить у нас высоту. Вскоре с соседней вершины по нам ударил станковый гранатомет. Дистанция была небольшой – метров восемьсот. Он кидал по одной гранате, явно пристреливаясь. Затем заработали снайпер, под работающий пулемёт и 'подствольники', а следом второй АГС – снизу, из села. Когда ветер растаскивал клочья тумана, я видел внизу 'москвич-каблучок', в кузове которого он стоял. Белая мгла недолго сдерживала боевиков, а когда заморосил дождь и немного прояснилось, стрельба стала прицельной и интенсивной. У нашего фельдшера в миг появилось много работы. В четырнадцать часов боевики предприняли первую попытку штурма, чего я от них вообще никак не ожидал! Плотность огня была такая, что я подумал, как сейчас помню: сколько же их там идёт на нас? Мы не могли поднять головы и порой возникало ощущения, что они многократно превосходили нас числом. На самом деле, – у страха глаза велики, – их было не больше пятидесяти. Это я к тому, когда кажется, что все пули летят в тебя. Взвод твоего друга, лейтенанта Серёгина, принял бой первым. Они находились на открытой местности, и первым погиб их пулемётчик, Семён получил осколочное ранение в живот, живот просто разворотило. Затем осколочное ранение в голову получил Серёжа Басурманов, находясь со мной в одном окопе. Он жив ещё десять часов, но в больнице Буйнакска умер…

Повар в белом чепчике, молча поставил на край стола поднос и снял с него тарелки.

– Огонь 'духов' был невероятно плотный… Прости, Егор, привычка с Афгана – боевиков, конечно, не 'духов', ну понятно же?

Егор кивнул.

– Многих офицеров и солдат ранило и контузило. 'Духи' в конец озверели, пошли напролом, орали такбир и затем – вал огня. Временами они подобрались к нам на бросок гранаты. В какой-то момент в солдатский окоп залетела 'эфка' и упала на спину Каляпина Андрея, он ничего не почувствовал, а Димка Перминов, снайпер, заметил боковым зрением. Метнулся к нему, схватил гранату и бросил за бруствер, но она взорвалась и оторвала ему кисть. День был на исходе, боекомплект – на исходе, мы и так экономили, а тут и вовсе огрызаться стало не чем. Всюду крики, мат, стоны раненных, стрельба и взрывы. Боевики в полусотне метров. И тогда я запросил огня у начальника артиллерии бригады подполковника Токова…

В вагон-столовую стали подтягиваться офицеры, которых было слышно по шагам на железной лестнице и совершенно не слышно внутри за соседними столами, казалось, они даже не касались ложками посуды, создавая шум, характерный для армейской столовой.

– …Миномётная батарея Дисена Батырова, – продолжил свой рассказ, будто стесняясь, тихим голосом Стержнев, – клала вокруг нас миномётные мины с ювелирной точностью и духи стали тесниться. А потом появился Юра Бабковский со своими спецназовцами, который сами едва не угодили под огонь наших миномётов. Пока спецназовцы сдерживали 'духов', Иваныч доложил главкому о ситуации, главком решение оставить высоту не утвердил, но Иваныч сказал: уходим. Среди восьмидесяти разведчиков было сорок раненных и пятеро убитых, разбросанных по позициям, и пока их собирали, 'духи' предприняли очередную попытку штурма. Чтобы забрать погибших, приходилось отгонять 'духов' от мёртвых тел, как назойливых мух, выстрелом из огнемёта, и затем сдерживать их натиск пулемётчику. А потом нас ждал тяжёлый спуск. Шестнадцать раненых передвигаться не могли. Мы спускали их шесть километров всю ночь, семь долгих часов… Этот день показался мне вечностью. Дождь, грязь, слякоть, кровавые бинты, грязные бинты, кровь на камнях, на траве, на ветках, и 'духи', наступающие нам на пятки. Раненых волокли, взявшись вчетвером, а где и вшестером, их роняли, поскальзываясь на склоне, снова поднимали и несли дальше. На крутых спусках тащили волоком… Наш отход обеспечивала группа офицеров 'Руси' и 'Вымпела', и при каждой атаке они отбрасывали 'духов' назад. Мы не потеряли ни одной единицы оружия. Мы не бросили раненых и погибших. Спроси меня: сколько мы уничтожили 'духов'? Не скажу. Я вообще в районе высоты ни одного убитого или раненого 'духа' не видел, кроме тех, что перебили на рассвете. Спросишь: сколько их противостояло нам? Я не знаю. Но думаю, что немного.

На этом Стержнев рассказ закончил. Егор шумно выдохнул, будто вынырнул из воды, где легко дышалось только рыбам, и бесшумно опустил в пустую тарелку алюминиевую ложку, которую крепко сжимал в руке всё это время.

– Блин, товарищ полковник, у меня нет слов! – Егор обеими руками взъерошил свою голову. – Зачем я вообще пришёл и разнылся перед вами? Не понимаю. После такого мне стыдно, что я говорил с вами о страхе.

– Всё нормально, Егор, – Стержнев выпил залпом стакан остывшего чая. – Всё уже в прошлом… Главное, сделать из этого правильные уроки.

Когда Егор вернулся в палатку, все давно спали. Тускло горела настольная лампа, солдат-истопник осторожно, чтоб никого не разбудить, выгребал золу из зольника. Егор потянулся и побрел к кровати.

Утром двадцать третьего декабря на Хмельницкого снова прогремел взрыв. Это был третий за последние три дня фугас, необнаруженный и, понятное дело, необезвреженный укротителями взрывов, – губительная для сапёров статистика, разрушающая ореол их могущества. Ни следов минирования, ни самого фугаса сапёры Биса не обнаружили и прошли мимо. Суетливый противник не заполучив желаемой цели, упустил свой последний шанс – уничтожить бойцов из группы прикрытия, которые отныне двигались согласно инструкции на значительной дистанции друг от друга, не представляя собой групповой мишени. Техника тоже оказалась недосягаемой. Причиной тому стала неудачно выбранная позиция, откуда подрывник намеревался произвести подрыв и видел небольшой участок маршрута. Угол наблюдения искажал представление о реальном положении солдат на дороге и не позволил тщательно прицепиться и произвести дистанционный подрыв, в результате чего фугас сработал впустую. Пока что старший лейтенант Бис радовался тому, что до сих пор обходилось без потерь. Тактика применения радиоуправляемых фугасов стала понятна быстро, так как была примитивна и проста – противник подрывал фугас сразу, не позволяя ни обнаружить смертельную ловушку, ни обезвредить, ни пройти мимо. Выражение 'пока без потерь', расхожее в среде 'одноразовых' как часто дразнили за глаза сапёров, условно являлось высоким показателем успешности.

Бис и Стеклов ходили рядом, нарушали ту самую инструкцию, как заметил бы Егор, но этому ни один не противился – рядом было спокойнее, пусть и в нарушение приказа.

– Мы совсем как камикадзе, скажи? – зевнув, сказал Стеклов.

– Почему камикадзе? – уклончиво спросил Егор и немного поразмыслив согласился. – Ну, может быть, может быть… Хотя, нет, – вдруг передумал он, оглядевшись по сторонам, – не похожи мы.

– Ага, особенно ты! – подначил Владимир. – В зеркало давно смотрелся?

– Ах, ты про это? – догадался Бис.

– И про это, и про то, – подтвердил Владимир, – третий день подряд подрывают! Точно тебе говорю, – камикадзе.

– Читал, что историки до сих пор изучают их, рассматривая через призму культуры, как феномен, – сообщил Егор.

– Ну, а я тебе что? Не феномен? – воскликнул Владимир.

– Ты? С тобой всё ясно: ты, Вовка–дурак, – беззлобно сказал Егор.

– Ха–ха–ха, – звукоподражательно произнёс Стеклов, обозначая смех, – собственная шутка?

Бис снисходительно улыбнулся во весь рот.

– Не хочу тебя обидеть, но с камикадзе всё немного сложнее. Они загадка японской культуры. Загадка японской души. До сих пор никто не разгадал и не понял их сложных чувств. Однажды по телеку смотрел хронику Перл–Харбор, я просто оцепенел от увиденного и поймал себя на том, что испытываю необъяснимый трепет, глубокое уважением и горечь. Смотрел на них и ничего не понимал – люди, которые решились на самоуничтожение – они, как гипноз! Мы тоже можем погибнуть, но отношение к нам другое, – Слюнев нас презирает.

– Как только погибнешь, он мигом зауважает, вот увидишь. Фотку твою мрачную на мраморную доску прилепит. Всех водить будут мимо, почести тебе отдавать.

– Да, – с сожалением вздохнул Егор. – Не зря в Группировке заговорили: 'один сапёр на один фугас – отличный показатель'. Сапёры гибнут каждый день, а штабным пофиг, уже свыклись.

– Всё потому, что из штаба ходят до столовки, чтобы пожрать, а оттуда до нужника, чтобы посрать. Для них угробленная жизнь – две бумажки – подписал и подтёрся, – Владимир сплел пальцы и захрустел суставами, от этих мыслей у него крепко закипала кровь. – Воронку видел сегодня? – напомнил он Егору.

– Видел.

– Ну и?.. По–прежнему не согласен? Говорю тебе: мы камикадзе, брат, только пешие.

– Пешие? – закурил Бис.

– Пешие, – повторился Стеклов. – Просто повезло сегодня.

– А ты знал, что камикадзе – это тайфун, который дважды разнёс в щепки монгольский флот во время вторжения в Японию, кажется, в 13 веке. Камикадзе переводится как божественный ветер. Во время второй мировой войны так называли японских лётчиков, которые шли на верную смерть, направляя свои суда на корабли противника. Их появление и существование стало возможным благодаря самураям. В военном училище я прочёл трактат Ямамото Цунэтомо о самураях, в котором он писал: 'Путь самурая – это смерть. В ситуации 'жизнь или смерть' всегда выбирай смерть. Это не трудно. Будь решителен и иди вперед'. Вот так, Вовка, и никаких тебе пустых ненужных разговоров.

– Что это значит, что в случае чего – умри и не сопротивляйся? А как же: 'жизнь – это дар и это надо ценить'?

– Вовсе не это. Это значит, что в жизни человека превыше всего долг и честь.

– Это кто такое сказал? Аль Пачино?

– Какой на хер Аль Пачино? Так написано в трактате 'Хагакуре. Сокрытое в листве': 'настраивай своё сердце утром и вечером так, будто твоё тело уже мертво, и тогда твоя жизнь пройдёт без позора и ты исполнишь своё предназначение'.