Пеший Камикадзе
Шрифт:
Егор не договорил, дав возможность каждому стоящему в строю додумать произнесенное и неоконченное предостережение самостоятельно.
Заместитель командира взвода, раздув щёки, напрягся, его лицо побагровело от прилива крови — он не верил своим ушам, и только что уже кем-то опровергнутой мысли, по поводу наличия на этом поле мин.
Егор повернулся вновь, и какое-то время смотрел на сидящего посреди поля Черенкова, окруженного табличками — «Осторожно, мины!», видел его глазища, обезумевшие от ужаса. Мертвецки белое лицо Черенкова, казалось теперь серым.
Несмотря на то, что температура воздуха едва перевалила за минус, Черенкова колотил озноб. Казалось, он дрожал всем телом, от чего руки его растопырились, как у рисованной новогодней ели. Нащупав на земле выпавший из рук штык, он медленно, едва гнущимися, одеревеневшими руками попытался осторожно, под углом 30 градусов, вогнать лезвие клинка в мерзлый грунт… И снова поднял на Егора дикие глаза — лезвие штыка не лезло в мертвую твердь!
Под звонкий счет младшего сержанта рота удалялась, нечетко и глухо стуча по земле каблуками. Егор отвернулся. Он был последним, кто оставил провинившегося сапёра в одиночестве. Солдаты замерли под разрушенным ангаром, а Егор демонстративно ушел в палатку.
— О, Егор! — обрадовался Стеклов, едва Бис вошел в палатку. — Давай чаю? Одному не хочется…
— Давай… — согласился Егор.
— Где был? — Стеклов по-хозяйски сгреб грязную посуду со стола, собрав хлебные крошки в ладонь.
— На «поле-чудес» был… — безрадостно ответил Егор.
— А-а… ты же с этим… с Черенковым разбираешься?
— Уже разобрался…
— Что с ним? — спросил Стеклов, выставив на стол две алюминиевые кружки.
— Да ничего… на минном поле стоит…
— Ты серьезно? — Стеклов выпрямился.
— Да, серьезно.
— Ты чё — сдурел! Пойдем, посмотрим? — Стеклов налил в кружки кипятка.
— Пока не хочу…
— Ладно, ты пока пей… а я пойду… — интересно! — Стеклов выставил на стол банку сгущенного молока, выложил две чайные ложки. — Я быстро… — и выскочил из палатки.
Егор с тоской поглядел на кружки, ложки и банку сгущенки:
— Ну, вот и попили…
В палатке было темно, пусто и тихо. Тускло горел свет, в печке печально потрескивали дрова. Стеклов ушел, а личный состав все не возвращался. Ждать было тяжело. Вообще, ждать — было не в привычке Егора, — это всегда его угнетало. Уже через десять минут Егору казалось, что прошло как минимум полчаса. Бороться с нетерпением Егору было всегда трудно, и тогда десять минут казались целой вечностью. Невыносимо давило даже внутреннее пространство палатки. Егор с трудом сносил ожидания. Возбуждение хлестало по щекам жаром, от чего те полыхали румянцем. Теряя последнее терпение, Егору вспомнились слова полковника Стержнева:
«Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать…»
Но сил ждать, совсем не осталось.
«Ничего вредного я себе не позволил, — оправдывал себя Егор, с силой растирая ладони. — А главное, я заставлю их всех воевать как я, быть коллективом… одним организмом, одной боевой единицей… С ним не будет ничего!»
Егор потерял счет времени. Казалось, прошла целая вечность, ждать Егор больше не мог и, выскочив из палатки, он почти бегом побежал к солдатам.
Картина, открывшаяся его взору, растрогала Егора своей сознательной саможертвенностью до слез. Несмотря на то, что Егор приказал отвести людей на безопасное расстояние, солдаты находилось на самой бровке поля: кто — в полу присядь, кто — пригнувшись, кто — совсем лежал ничком прямо на земле, по пляжному… Кто-то шумно выкрикивал, что нужно делать.
Пьяница Черенков, преодолев какой-то десяток метров, лежал на животе, ковыряя перед собою неподдающуюся мёрзлую глину, оставляя за собою чернеющую борозду свежевзрытой земли. А навстречу ему, сокращая его муки, ползли два сапера, проверяя перед собой грунт втихаря принесенным саперным щупом…
У Егора отлегло от сердца. Он и так уже был готов простить солдата, а сейчас, наблюдая за всем со стороны, пребывал в блаженстве, думая, что не всё потерянно в этом мире, — в мире «одноразовых» людей, готовых без принуждения идти на выручку друг другу, невзирая даже на минные поля.
«Вот она — истинна! — думал Егор. — Вот — правда! В смертельном бою, — игра, как и проявленный в ней героизм обретают свой подлинный смысл…»
…Перед Егором стоял прежний рядовой Черенков, но только совсем другой. Вымазанный грязью, в промокшем насквозь бушлате, его лихорадило. Крупные капли пота не текли по его лицу, а висели гроздьями на его лбу и щеках. В его слезящихся, не видящих «новых» глазах, Егор читал бесконечное — «жить», в которых глубоко пропечаталось раскаяние, и которого он не выкажет, но оно того и не требовалось. Оно уже не нужно было и Егору. Расправив завернувшийся клапан нагрудного кармана солдатского бушлата, наполненного на половину свалявшейся, скомканной землей, Егор тихо подытожил, цитируя слова сразу нескольких замечательных философов: польского поэта Станислава Леца, древнего римлянина Сира Публия, и русского писателя Ивана Крылова:
— Жизнь — вредная штука, скажи?.. Ты меня слышишь, а… Черенков? — Черенков кивнул. — От неё все умирают… И дана она человеку в виде займа, а не вечного дара, понял?.. А потому, придётся ее когда-то отдать… Как бы было жить ни тошно, умирать будет всегда тошней, Черенков! Слышишь?
Черенков снова кивнул.
— Ты что… немой, что ли?
Солдат промолчал, едва слышно всхлипывая.
Для Егора все было ясно. Егор повернулся, и пошел прочь, чему-то очень грустно улыбаясь. Робко взглянул в серое небо и перекрестился.
— Егор! Егор подожди… — послышался со спины голос Стеклова. — Подожди, вместе пойдем…
— Слушай… что-то я не пойму… чё здесь мины стояли, я не понял?
Улыбаясь, Егор взглянул на Стеклова.
— Тебе-то… на кой черт сдались эти мины?
— Ни чё не сдались… Просто я не понял, когда их успели здесь установили? На этом поле? Было же обычное поле…
— Да нет здесь мин. Обычное поле… ты только не рассказывай никому…
— А-а-а… а я и думаю… подожди, не понял, так мин — нет?
— А не думай… Обычное поле… Вбитые повсюду таблички — простая формальность и фикция… Сдерживающий фактор, слышал?
— Нет, — искренне ответил Стеклов.
— Чтобы не допустить несанкционированного брожения солдат за неисследованные пределы дислокации…
— Ммм… Умно! — восхищенно сказал Стеклов. — Обычное поле с табличками…
— Если обратил внимание: таблички повернуты внутрь дислокации бригады, а не наружу…
— Да ты что… нет… не заметил…
— В следующий раз обрати…
— А зачем, внутрь?
— Именно затем и внутрь… чтобы солдаты видели! Так сказать, для устрашения, исключительно своим прописным содержанием.
— Хм… Нормально придумано! — хмыкнул Стеклов.
— Слушай, только не говори никому, ладно!
— Ладно, — согласился Владимир. — Может лучше…
— Пойдем лучше чай пить… Наш-то совсем уж остыл, наверное…
— Пошли… — глубокомысленно вздохнув, Стеклов замолк.
Оба шли молча, унося с собой тайну минного поля. Егоркину тайну. Еще не зная, что этот случай станет настоящей страшной сказкой, которая долго будет переходить из уст в уста, якобы обличая неуемную жёсткость и неоправданную жестокость командира инженерно-разведывательной роты; и как назидание, насколько может быть велика расплата за проявление на войне человеческих слабостей.