Чтение онлайн

— Мне было стыдно, когда ты родился, потому что я родила тебя уже немолодой. Видно, мне придется стыдиться тебя и теперь, когда ты вырос. — Ее слова падали как свинцовые гири, и сын упал на колени.

— Мама! — прошептал он и спрятал голову в ее подоле. Плечи его задрожали.

Матери показалось, что под сердцем у нее вспыхнуло и разлилось по всему телу что-то очень теплое.

— Мама! — сказал сын. — Я обещаю тебе, что никогда больше не придется тебе совершать из-за меня таких путешествий. И… я…

Он не договорил.

Мать чувствовала, как тепло поднялось до самых ее глаз и готово было вылиться наружу.

— Что? — спросила она нежно. — Что ты хотел сказать, сынок?

Олави сдвинул брови, потом решительно вскинул голову и добавил:

— Я хочу на ней жениться!

— Жениться!? — Мать почувствовала, как ее пронзило холодом, и дыхание у нее перехватило.

— Олави, — сказала она дрожащим голосом. — Погляди мне прямо в глаза! Разве… разве случилось что-нибудь непоправимое?

Она ждала ответа, не смея перевести дыхание.

— Нет, — ответил сын, открыто глядя в глаза матери, — но я люблю ее!

Руки матери дрогнули, и она глубоко вздохнула. Потом она долго молчала и глядела куда-то вдаль, точно спрашивала там кого-то, что ей ответить.

— Это верно, — сказала она наконец, — жениться надо на той, которую любишь. Только на ней. Но в нашем роду никто не женился на батрачках… а что касается любви, то о ней тебе еще рано судить.

Олави вспыхнул и хотел возразить, но лицо матери показалось ему таким умудренным и гордым, что мысль его застыла, не вылившись в слова.

— Иди, сынок, ложись спать, — ласково сказала мать. — Мы поговорим об этом в другой раз.

Отец и сын

Завтрак кончился, батраки встали из-за стола и отправились на работу.

— Постой-ка, Олави! — донесся с задней скамьи голос старшего Коскела. — Нам надо потолковать.

Олави почувствовал, что у него вспыхнули уши. Он знал, о чем хочет говорить отец, и со страхом ожидал разговора.

Они были втроем, — мать стояла у плиты.

— Садись! — холодно донеслось из заднего угла. Олави сел. Наступило молчание.

— Мне известно, куда твоя мать ходила этой ночью. Неужели тебе не стыдно?

Олави опустил голову.

— Стоило бы дать тебе хорошую затрещину, и ты пока не радуйся, что обошлось без нее.

Олави не смел поднять глаз, но по голосу отца догадался, что буря еще только надвигается.

— Какие у тебя намерения? — снова загремел отцовский голос. — Награждать батрачек потомством — так, что ли?

— Отец! — воскликнула мать, и в лице ее мелькнуло предчувствие беды.

Отец посмотрел на нее холодно и зло.

— А потом ты приведешь этих ублюдков сюда и посадишь их на шею родителям?

Кровь бросилась в лицо Олави. Неужели это его отец? Кажется, какой-то чужой, грубый человек проник в их дом. Олави чувствовал, как что-то в нем сгущается и нарастает. Он поднял голову, хотел ответить, но вместо этого встал и пошел к двери.

— Куда?! — загремел отец.

— В поле!

— Ах, в поле?! — Казалось, этот голос хочет схватить его за шиворот. — Ты никуда не уйдешь, пока не ответишь мне. У тебя такие намерения?

Олави колебался. Еще минуту назад, полный стыда, он был готов принять любые условия. Теперь все изменилось. Он чувствовал, что обязан нанести ответный удар ради всего того, что бурлило и таилось в его крови в течение последних дней. Он круто повернулся, вскинул голову и гордо ответил:

— Нет, не такие! Я хочу на ней жениться!

Отец взглянул на него насмешливо, но, увидев глаза сына, растерялся.

— Жениться?! — крикнул он и подался вперед, будто плохо расслышал.

— Да! — еще увереннее отвечал Олави. Казалось, он мстит за нанесенное себе и девушке оскорбление и потому действует оружием, острым как бритва.

— Я женюсь на ней!

— Щенок! — донесся от стены голос, похожий на рев раненого зверя.

Старик в ярости метнулся к двери, схватил веник, рванул сына за шиворот и бросил его на колени.

— Щенок! — снова проревел он, и веник взвился в воздухе. Но он тотчас же отлетел, и вместе с ним отлетел и сам старик. Словно мяч прокатился он через всю кухню.

Казалось, будто гром грянул. Отец чувствовал себя как разорившийся барин перед батраками. Не было у него больше власти над этим «щенком» — не только отцовской, но даже просто физической. А тот, молодой, стоял у двери, высоко подняв голову, в полном расцвете сил, и в глазах его горела угроза.

— Ах так? — раздался наконец его голос, подавленный, задыхающийся.

— Так! — взволнованно и грозно отвечал сын.

Отец отбросил веник, подошел к скамье и сел.

— Если в твоих жилах течет моя кровь, — сказал он, немного помолчав, — то ты знаешь, что из этого следует.

— Знаю! — подтвердил сын. — И ухожу сейчас же!

Мать горестно стиснула руки, сделала шаг вперед, открыла рот, собираясь что-то сказать, но поглядела в глаза сначала одному, потом другому и замерла, не произнеся ни слова.

— Я многого ждал от тебя, — холодно говорил отец. — Но ты не соизволил стать ни барином, ни ученым человеком, хотя мозгов у тебя на это и хватило бы. Через два года ты забросил свои книги в угол и пожелал стать крестьянином. Но и у крестьянина тоже есть свои книги. Теперь ты швыряешь их в постель батрачки.

Олави выпрямился, и глаза его блеснули.

— Помолчи! — крикнул отец. — Лучше помолчи!

Он встал, постоял немного в задумчивости, потом вышел из кухни в комнату. Там он открыл комод и порылся в нем.

— Сын Коскела не станет просить милостыню! — гордо произнес старик, возвращаясь в кухню и протягивая что-то сыну.

— Спрячьте их на прежнее место! — так же гордо ответил сын и, уклоняясь от отцовского дара, бросил через плечо: — На них далеко не уедешь, если сам себя прокормить не сумеешь!

Отец остановился и поглядел на сына.

— Хорошо, если сумеешь себя прокормить! — сказал он, скорее довольный, чем огорченный.

Сын постоял минутку, над чем-то задумавшись.

— До свиданья, отец! — услышал старик, но ничего не ответил и только поглядел на сына из-под насупленных бровей.