Чтение онлайн

Пантанал на глазах из красно-желтого становился зеленым, но уровень воды в озерах продолжал падать. Четыре из шести выбранных нами озер, как мы и надеялись, распались на небольшие пруды. Пятое обмелело, но не особо уменьшилось, а шестое превратилось в лужу грязи, в которой кайманы лежали в три слоя, обвешанные гигантскими амазонскими пиявками.

Кайманы жакаре

С каждым днем температура и влажность росли, но обмелевшие озера теперь были окружены песчаными пляжами, и мы могли купаться сколько угодно. В некоторых прудах скопилось столько рыбы, что нам приходилось расталкивать здоровенных сомов, чтобы зайти в воду. Многотысячные стаи цапель, аистов и ибисов слетелись в Пантанал, чтобы воспользоваться изобилием легкой добычи.

Нам удалось отыскать большинство “наших” кайманов и понаблюдать за ними еще неделю. В итоге мы собрали нужное количество данных (три “песни”, записанных до падения уровня воды, и три после) по 44 самцам. Это была вполне достаточная выборка.

Однажды я поехал прогуляться далеко на запад, к границе национального парка. В этом парке охраняется только небольшая, сильнее всего заболоченная часть Пантанала, но владельцы окрестных ранчо тоже всерьез заботятся о сохранении дикой фауны на своей земле. В последние годы их усилия окупились сторицей, по крайней мере для относительно легкодоступных ранчо, которые одно за другим превращаются в туристические лоджи. Но в более глухих частях Пантанала пока не ступала нога туриста.

Моя кобыла потеряла подкову, так что я повел ее к ближайшему ранчо, надеясь найти кузню. Владелец ранчо помог мне “поменять покрышку”, как он выразился, и рассказал свою биографию – самую невероятную из всех, слышанных мной в Пантанале.

Карл родился в Австралии в 1920-х годах. Его отец был аборигеном, а мать – француженкой. Когда началась Вторая мировая война, его послали в Северную Африку служить военным переводчиком. Он был взят в плен войсками Роммеля и оказался в Германии – чуть ли не единственный потомок австралийских аборигенов, ставший военнопленным. Поскольку фашисты считали его стоящим на самой низкой ступени расовой шкалы, они не потрудились отправить его в лагерь для военнопленных, а выдали богатому землевладельцу в качестве батрака. Землевладелец был офицером СС, но это не помешало его дочери и Карлу полюбить друг друга. Судя по всему, девушка вертела отцом, как хотела: когда он обнаружил их связь, то не отправил Карла в лагерь смерти, а позволил им тайно обвенчаться. В 1945 году вся семья ухитрилась сбежать в Парагвай. После смерти тестя Карл с женой, детьми и внуками перебрался в Бразилию, съездил в Австралию, чтобы оформить себе военную пенсию, и купил ранчо. Когда я с ним познакомился, ему было 87 лет. Его жена давно умерла, многочисленное потомство жило в Австралии, но он совершенно не страдал от одиночества, по крайней мере с виду. Целыми днями он объезжал верхом свои обширные владения, присматривая за работниками и наслаждаясь природой.

Мне было пора в Боливию, искать второй район для исследований. В ночь перед нашим отъездом дождь шел целых шесть часов, и нам потребовалось два дня, чтобы добраться на джипе до Транспантанейры через тридцать километров жидкой грязи. Паоло собирался подбросить меня до погранперехода. Мы остановились в последнем большом городе, километров за восемьдесят до границы, потому что мне нужно было поставить в паспорт выездной штамп, а отделение полиции уже закрылось на ночь. Мы вписались в отель, и Паоло пошел на местную танцплощадку искать себе девушку. У его избранницы уже был кавалер, так что ему едва удалось удрать обратно в отель. В четыре утра нас разбудил влетевший в открытое окно булыжник. Обиженный кавалер стоял снаружи с толпой приятелей и горел желанием с нами поговорить. Пришлось прыгать в джип и смываться через задние ворота. Мы домчались до границы… и там выяснилось, что выездной штамп можно было поставить только в покинутом нами городе.

К выездным штампам в Южной Америке относятся очень серьезно. Всего несколько лет назад любого, кто пытался въехать в следующую страну без выездного штампа предыдущей, автоматически считали шпионом и швыряли в тюрьму. Сейчас уровень паранойи на континенте заметно снизился, но штамп по-прежнему необходим для легального пересечения границы. А найти, где его можно проставить, иногда очень нелегко. Порой оказывается проще пересекать границы нелегально, а в последней стране вашего маршрута пойти в свое консульство и сказать, что паспорт украли.

Боливийская виза у меня заканчивалась на следующий день; Паоло должен был выйти на работу в понедельник. Вернуться в город я не мог и решил пересечь границу на свой страх и риск. Если возникнут проблемы, я просто дам кому-нибудь взятку, и въездной штамп мне поставят. Я был почти уверен, что как-нибудь выкручусь.

Кайман жакаре

Чиновник боливийской миграционной службы сидел в крошечной каморке, хитро спрятанной среди узких улочек пограничного городка. Он являлся также городским адвокатом, агентом по продаже недвижимости, свадебным фотографом и нотариусом. Когда он заметил, что в моем паспорте нет бразильского выездного штампа, то наотрез отказался проставить боливийский въездной. Я объяснил, что не могу вернуться в Бразилию, потому что моя бразильская виза истекла, а боливийская истекает в полночь. Но он был непреклонен.

Въездной штамп мне был совершенно необходим. По всей Восточной Боливии шли забастовки и демонстрации протеста, так что меня наверняка ожидали блокпосты и проверки документов на каждом шагу. Я вложил в паспорт сорок долларов и снова подал его чиновнику.

Дальше произошло нечто абсолютно сверхъестественное. Боливиец печально вздохнул, поставил нужный штамп и вернул мне паспорт, не взяв деньги. К тому времени я много раз путешествовал по Южной Америке, объездил ее вдоль и поперек, но ни разу не видел ничего подобного. На интернет-форумах путешественников ходили неясные слухи, что якобы в Чили полиция больше не вымогает взятки, но никто не воспринимал их всерьез. К тому же Боливия – совсем не Чили.

Я вышел на улицу, потрясенный до глубины души, твердо зная, что стал свидетелем настоящего чуда. Что происходит? Неужели Южной Америке, которую я знал, приходит конец? Неужели весь ее традиционный образ жизни вот-вот исчезнет, изменившись до неузнаваемости?

Я сел на автобус до следующего города. Остальные пассажиры выглядели неожиданно: светловолосые, синеглазые, курносые, одетые в длинные рубахи, мужчины все как один бородатые, женщины с длинными косами. И они говорили между собой на очень странном русском языке. Оказалось, что это староверы. Их предки покинули Россию в XIX веке и основали деревни в Бразилии, Боливии и на Аляске. Общаться с ними было необыкновенно интересно: их язык практически не изменился за пять поколений и существовал только в устной форме. Дети учились в школах читать и писать по-португальски и по-испански, но не знали кириллицы. Я вдруг почувствовал, как много в моем русском “западных” слов, проникших в язык за последние сто лет. И я невольно старался их не использовать, особенно говоря с детьми, чтобы не заразить красивую речь староверов уродливой канцелярской версией московского диалекта, уже полвека льющейся на Россию из телевизоров.

В городке Сан-Игнасио пришлось три дня ждать следующего автобуса. Наиболее ярким впечатлением за это время стала субботняя месса, проводившаяся в иезуитской церкви XVII века. На фонари вокруг церкви слетелась огромная туча водяных клопов Lethocems gigas. Это самые крупные летающие насекомые в Западном полушарии, до пятнадцати сантиметров в длину, а укол их хоботка вызывает невыносимую боль и разжижение мускульных тканей, иногда ведущее к образованию жутких, никогда не заживающих язв. Клопы роями вились вокруг церкви, в несколько слоев ползали по стенам и врезались в заходящих и выходящих прихожан. Выглядело все это как придуманная дьяволом вариация на тему казней египетских.

Автобус в национальный парк Ноэль-Кемф-Меркадо полз почти сорок часов. Дожди теперь шли каждый день, так что дорога была в плачевном состоянии. Водитель клялся, что больше в этом году не поедет, и в конце концов развернулся, не доехав тридцати километров. Мне пришлось целый день тащиться по липкой грязи с рюкзаком, тяжелым из-за каяка, весел и пачки кайманьих портретов.

Поскольку идея изучать кайманов жакаре пришла мне в голову всего двумя месяцами раньше, у меня не было времени запастись разрешением на исследования в парке. Пришлось сходить туда на пару дней в качестве туриста, а потом искать подходящее место в безлюдных болотах чуть южнее парка, у бразильской границы.