Чтение онлайн

Удивительно, непередаваемо изменилось гетто с тех пор, как неделю назад покинули его Шейнисы. Тишина, обычная в эти утренние часы, дышала сейчас особенным, все победившим спокойствием; нервное, кричащее вослед четырем беглецам молчание показалось бы в сравнении с ним слишком живым и, быть может, не так пугающим. Двери в некоторых домах были распахнуты настежь, на других висели замки; не закрытые ставнями окна хат казались Блажевичу темными и слепыми глазами. То тут, то там валялись детские цацки, рваная древняя книга с непонятными буквами, кросна, открытки и желтые фотографии, березовые и осиновые полешки. Возле колодца без журавля лежало опрокинутое ведро; красивый покрытый глазурью гляк выглядывал разбитым горлышком из лопуха. Пустотой и нежилым духом отдавал ветер, мечущийся тоскливо меж закоулков и покосившихся гнилых построек.

Тишина… И только со старого клена, нависшего над коньком крыши, крикнула вдруг пронзительно и плаксиво такая же старая, бессонницей и тоской измученная ворона; из-под огромного недостроенного амбара выпорхнули два воробья и, чирикнув весело, улетели к белесой звоннице — да робким сырым шуршанием отзывалась янтарная, в ржавых коричневых пятнах, трава, раздавленная сапогом командира.

Чем ближе подходил к гетто Блажевич, тем ясней становилось, что он явно припозднился. Пробираться вглубь по залитой утренним светом улице было бы уже безумием. “Дурак, зачем у Машки задержался?” В который раз обругав себя, Сергей поправил сползающую на глаза кепку.

В одной из трех стоящих на самом краю улицы хат из-за закрытых ставень, едва различимый, струился свет. Рыхлая утренняя тень падала от дома Клавдии Высатинской на землю.

Сергей вошел во двор; встав на цыпочки, попытался заглянуть в разделяющий ставни проем. Ничего не видно, кроме розоватой стены.

Была — не была. Блажевич несколько раз стукнул. “Тук-тук, тук-тук, тук-тук”, отозвалось в груди сердце…

— Это кого там носит ни свет ни заря? — послышался изнутри голос. Ставни растворились, и из окна высунулось бородатое лицо.

Блажевич, услышав нееврейский выговор, только и успел отпрыгнуть от окна подальше, натянул на самые глаза кепку. Крепко сжав в руке, спрятал за спину шмайсер.

Но, видно, его уже разглядели.

— Батюхны-матюхны, кто к нам пожаловал! Сергей Зеноныч, красный командир, собственной персоной. Да вы никак боитесь меня, товарищ командир? Так ведь вас никто и не звал, сами пришли.

“Бежать”. Блажевич пальцем поглаживал за спиной дуло автомата. И… сам не зная зачем, сделал шаг вперед к плывущему из окна свету.

— Да я смотрю, меня тут все знают.

— А то как же? Такого-то героя. — Мужик хихикнул, дернулась вороненая борода. — Ну, может, зайдете, раз пришли?

Блажевич в упор посмотрел в хитрые, кошачьи глаза мужика. На левой щеке разглядел след запекшейся крови. “Бежать!” Он уже собирался развернуться к бородатому спиной, но вдруг увидел, что у того под усами подрагивают в усмешке излучины губ. Сергей вспыхнул, тряхнул пепельным чубом.

— А чего ж не зайти-то?

Дверь Блажевичу открыл худощавый, лет двадцати, парень. Волнистая густая копна закрывала лоб. Глаза, как и у отца, — смеющиеся.

— Мое почтение, — Сергей, теребя автоматный ремень, вошел в сени. Сняв с головы кепку, протянул парню.

Из комнаты уже выглядывал хозяин, показывал ряд частых широких зубов.

— Давно у нас тут гостей не было.

Он провел Блажевича в комнату. Сергей так и ахнул. Просторный дубовый стол прихорошен цветистой клеенкою. А на ней…

В одной хрустальной вазочке, взволнованный, увидел гость нарезанные кружочками, облитые сметаной огурцы, в других — еще дышащую теплом картошку, морковь, редиску со свежим, только что сбитым маслом. В отдельных мисках лежали горками деликатесы: персики, апельсины и виноград; вызывали легкое головокружение поджаренные щечки рыбных котлет. Посреди стола возвышался медным начальником самовар. Довоенной белизной сверкали тарелки.

Блажевич, прислонив автомат к коленке, не мог оторваться от такой невиданной роскоши.

— Ну, чем богаты, тем и рады. Уж не обессудьте, — подмигнул мужик. — Кстати, может, вместо чаю чего покрепче желаете?

— Что ж, можно и покрепче, раз уж вы такие богатые, — Блажевич ответил улыбкой на хитрую улыбку хозяина. Он принимал правила игры. Теперь ему уже не терпелось узнать, что за странные люди объявились в гетто, и, ощущая под сердцем знакомый холодок опасности, Сергей опять становился веселым.

Мужик взял с подоконника два стакана, сполоснув, поставил на стол.

— Будем здоровы.

Необычайно крепкий и при этом необычайно вкусный напиток моментально ударил в голову. На секунду, потемнев, качнулись в глазах Блажевича стены; комнату залил странный, нехороший какой-то свет…

Выпил и бородатый. Зажевывая яблоком, разлил по второй.

— Небось, думаете, что это русские люди в жидовском гетто делают?

“Ах ты контра, — Блажевич, изо всех сил стараясь не запьянеть, поглядывал то на мужика, то на стоящий у ног автомат. — В другое время я бы тебе показал “жидов”!

— Сейчас я объясню, — мужик разложил по тарелкам картошку, подвинул Сергею вазочку с котлетами. — Дом-то вообще не жидовский — наш. Здесь мы всегда жили. А их сюда немцы понапихали. А как покончили с кучерявыми…

— Что?! — Блажевич вскочил, дробно стукнулась о пол деревянная ложка. — Как — “покончили”?

— Да вы разве не знаете? — удивился бородатый. — Эх вы, красный командир! На прошлой неделе, в пятницу, несколькими партиями…

— А ты не знаешь, Шейниса Якова родню — тоже?…

— Якова Львовича? Родственников? — Мужик округлил глаза. — Так они разве не добрались до вас, Сергей Зеноныч?

Блажевич открыл рот:

— То есть как это “до меня”?

— Как, как… Когда первую партию увезли к Акапони, они в лес ушли, вас искать. Я почему знаю, младшая их, Ирка, забегaла к нам, дружка своего спрашивала. Куда бы они могли деться?

Блажевич, опустившись на табурет, тупо смотрел, как за граненым стеклом стакана, потревоженная, раскачивается жидкость.

— Да вы не отчаивайтесь. Я сейчас вот что, я — одну минутку… — хозяин обгрыз Блажевича быстрым взглядом. — Обождите чуток, скажу сыну, он все узнает. — И шмыгнул в сени.

За стеной отрывочно переговаривались хозяин и сын, дробились их голоса: низкий густой — отца, высокий, почти мальчишеский — сына. Сергей уронил лоб на ребро стола; сидел, обхватив руками голову. Вспомнилась так поразившая его нынче странная тишина над нижним местечком.

“Ах ты, беда какая. Вот беда так беда… И Машка ничего не сказала… Как же я Шейнису в глаза погляжу?…”

Когда Сергей поднял голову, хозяин уже сидит рядом; постукивая по столу дном стаканчика, вытягивая в нить предложения: