Чтение онлайн

С небольшой фотографии улыбалось лицо молодого военного.

— Фотка какая-то. Может, сын, может, друган какой… Ладно, приятель, сынка твоего мы тебе на память оставим. — Микола воткнул фотографию убитому за ворот, красную же книжечку сунул себе в карман. — А документики его я Розену покажу. Эх, жалко мы его живьем не взяли!

Оставив Степунова, он подошел к согнувшемуся на песке убитому другу. Сняв шапку, перекрестился.

— Царствие Небесное, — пробормотал Микола. — Надо будет до дома его дотащить. То-то Аленка убиваться будет.

Помолчал немного; поднимая голову, тихо добавил:

— Как будто и небеса плачут…

… Дождь все усиливался, стекал по лицам — живым и мертвым. Все в этом мире: залитая до краев Ужень, луна и звезды, страшные тучи и вязкая, ползущая под ногами земля — соединились на ночь шумящим потоком. За сетью дождя пропали, унося товарища, двое, — и только какое-то время на рукавах их шинелей еще белели во тьме маленькие повязки.

А дождь все не кончался, как будто на земле, опять отягощенной грехами, начинался новый потоп. Медленно, но неотвратимо захватывала пойму Ужень; лишь отдельные, самые высокие макушки лозы торчали еще на ее поверхности. Порою ветер с криком поднимал на реке горы брызг; вздувая высокие, словно морские, волны, отбрасывал их назад; то вдруг, падая головой в Ужень, соединялся с ней в новой атаке на уходящий покорно под воду берег. Иногда потоки приносили с собой куски досок, ветви ив и кустарников, клевер и порыжелый, вырванный из земли куколь. Приплыв неизвестно откуда, ткнулась носом в лозняк перевернутая лодчонка; через пару минут, поднятая водой, закружилась, исчезла в непроглядно хмурой дали.

К утру река достигла Федора Степунова; ледяными губами целовала его откинутую в сторону, полную крови руку. Ощупывая неживое тело, словно ища что-то, поползла по руке к груди; у самой шеи обнаружила воткнутую за ворот фотографию, осторожно приподняла ее.

Молодой красивый военный в фуражке со звездочкой, выскальзывая из-под свитки, улыбнулся в последний раз веселой хитроватой улыбкой…

К полудню дождь прекратился. Из-за туч выползло неохотно солнце, бросило несогревающие лучи на оцепенелую Белоруссию: на литовские и польские крепости и русские вески, на мельницы и костелы, ободранные купола церквей, сгнившие и сгоревшие хаты, опустевшие птичьи гнезда, щербатые и обрушенные заборы.

Отступающая к своим берегам река понесла фотографию за собой — над уныло торчащим из воды лозняком навстречу месяцу ноябрю, к новым дождям, к чернотропу и холоду, темному и бесконечному, с татарской саблей в руке плывущему вслед за ветрами.

— Представляешь, уже и ребенок перестал орать у Шифринских, а я все лежу с закрытыми глазами и никак не могу уснуть. И вдруг чувствую, что засыпаю… нет, не то чтобы засыпаю, а вылетаю из своего тела…

В темноте пахнет деревом и соломой. Сквозь щель в подгнившей стене полоской струится свет, падает на ее лоб, наполовину закрытый крохотными завитками. Тогда, тысячу лет назад, они приютились здесь, на мягкой соломе, наваленной в углу заброшенного сарая, и маленькая ее рука держала преданно его руку, такую горячую и беспомощную… Она продолжала рассказывать:

— Это все было будто на самом деле. Я сначала так медленно-медленно поднялась — и вижу вокруг все то же самое, как если бы я, например, на шкаф залезла: окно, две кровати, бабка спит, Зося… И я сама тоже лежу на своем месте, — ну, то есть, я как бы сверху сама на себя смотрю. А потом я вылетела на улицу — и решила тебя найти. Лечу над местечком, но уже не медленно, а с бешеной такой скоростью, только мелькают внизу крыши, и кричу: “Ося! Ося!”. А ты все не отзываешься. И мне стало так одиноко, просто ужас…

Ирка оборвала, приподнялась на локте, так что кружок света был теперь на ее плече; быстро опустив Осину руку, закрыла своей ладонью его глаза.

— А тебе вчера что-нибудь снилось? — по особой певучести ее голоса Осип понял, что она улыбается.

Осип помолчал, вспоминая. Один сон, виденный прошлой ночью, ни за что в жизни не стал бы он ей рассказывать, второй был вполне приличный, но совершенно бессмысленный.

— Угу, — ответил он, сделав выбор в пользу второго. — Мне снилось, что у меня прямо из живота выросла третья нога, а нос стал, как у Буратино.

Ирка сняла ладонь с его глаз, посмотрела на него с удивлением.

— Странный сон. — В ее голосе Осип сумел уловить особые, раздраженные нотки. — Почему это — третья нога?

Осип и сам понял, что говорит что-то не то, что говорят в таких случаях.

— Понятия не имею, — поспешно ответил он, оправдываясь. — Мне иногда снятся сны настолько дурацкие, что сам удивляюсь. Я в одной книжке прочел, что дурацкие сны бывают от нервов, ну, то есть не от нервов, а… я не помню, как это называется, что-то вроде нервов… короче, от внутреннего состояния. Со мной это так бывает. Один раз во сне я превратился в ежика, — ну то есть, не в ежика, который ползает, а в этого… короче, он тоже ползает… Короче, мы все от нервов… и точно так же у ежиков… — запнувшись, он испуганно посмотрел на Ирку.

Ирка, упав на солому, молча разглядывала потолок.

— Ирка, — растерянно произнес Осип. Он был готов вырвать себе язык за всю белиберду, которая вылезла из него только что. — Ты что, не слушаешь?

Ирка не отвечала.

— Ирка…

Ирка молчала. Потом сказала срывающимся от волнения и все же чуточку театральным голосом:

— Ося, поцелуй меня.

Осип нашел в темноте ее губы, неловко поцеловал. Потом он приподнял голову, пытаясь разглядеть выраженье ее лица. Смертельно боялся он лишь одного: что Ирка сейчас разочарованно скажет: “Да, а целоваться-то ты и не умеешь”… Но ее пальцы забегали по пуговицам на платье, затем опять легли на его ладонь.

— Послушай… — глухо проговорила она, просовывая его руку к себе за расстегнутый ворот.

Осип услышал: под его горящей от волненья ладонью пойманной птицей бьется живой комочек. В своем первом сне прошлой ночью, том самом, в котором никогда бы ей не признался, он касался рукой маленькой этой груди, а теперь, наяву, не чувствовал ничего, кроме давящего, железным обручем обхватившего плечи испуга.

Бесконечно-долгая прошла минута; они оба молчали, не зная, ни что теперь говорить, ни что делать… Осип почувствовал огромное облегчение, когда Ирка, осторожно сняв его руку, встала, застегнула на платье пуговицы. Склонившись, поцеловала его в щеку.

— Я должна бежать, а то бабка разорется, — сказала она, подходя к двери и отряхивая солому. С улицы, со стороны дороги, доносился мерный гул приближающейся машины. — Сегодня вечером я к тебе сама забегу, ладно?

Перед тем как исчезнуть, Ирка еще один раз улыбнулась; в широко раскрытую дверь потоками хлынул свет, и теперь, на ослепительно-ярком фоне, Осип отчетливо видел ее всю, смеющуюся и навсегда уходящую…

Потом остался один этот свет; потом, со скрипом качнувшись, закрылась дверь; потом снаружи замолкла подъехавшая машина, и где-то совсем близко послышались незнакомые голоса.