Чтение онлайн

— Если вам легче от насмешек, то пожалуйста…

Берсон притворился занятым своими руками. Он ничего не видел, кроме кончиков своих окрашенных йодом пальцев.

— Как же ты мог так запустить?..

У Эгле пропала охота обороняться, поскольку никто не нападал.

— Так уж получилось. Глупо. Вот уже двадцать лет почти ежедневно торчу на рентгене, особенно в начале доставалось, когда нас было всего два врача. Сам ведь знаешь: рентген — третий глаз фтизиатра. Не всегда надевал перчатки и фартук. То поспешишь, то еще что-нибудь. До войны ведь никто не проверял, страдаем ли мы от излучения. Когда у нас впервые проверили вредную радиацию в кабинете? В сорок седьмом, по-моему. Вот она и накапливалась постепенно. Зимой я чувствовал усталость, но думал, это от переутомления. А потом я сам принимал препарат Ф-37 с мечеными атомами. Полагаю, Ф-37 тут ни при чем, но и не исключено, что он дал толчок к ухудшению. При испытании часто контролировали состав крови. Так это выплыло наружу. Зимой ездил в Москву, там поставили диагноз: хроническая лучевая болезнь. Она прогрессировала. Лечился, конечно…

— И продолжал работать, и даже занимался рентгеноскопией, — покачал головой Берсон.

— Рентгеновский кабинет теперь безопасен.

— В твоем состоянии безопасна только кровать.

Эгле снова взял себя в руки и прищурился.

— Я ведь тоже врач. Попробуем… осмыслить надо, что произошло. — Он подошел к стене, украшенной портретами ученых. Указав тростью на первый портрет, он заговорил тоном школьного наставника:

— Кох. Открыл туберкулезную палочку. До него врач сражался с чахоткой вслепую. — Эгле сделал паузу. — Вот Форланини, впервые применивший поддувание легких, пневмоторакс. Сколько жизней спас этот итальянец, зажимая дырки в легких обычным воздухом! Вот третий бородач — Павлов. Его исследования нервной системы доказали, что лечить надо не только болезни, но и больного человека. У мудрых растут бороды. Берсон нервно закурил. Он не желал примириться с мыслью, что человек, рассказывавший сейчас про Форланини, — тот самый, что держал и направлял его, Берсона, руку с иглой во время первого пневмоторакса, словно руку первоклассника, что этого человека уже через год не будет. Желтые одуванчики в вазочке будут стоять, как сейчас, а его не будет.

— Все это давно известно, — хотел он перебить Эгле.

Эгле перевел палку на другой портрет:

— А между ними — сотни таких, как мы с тобой. И кое-кому не везло.

— Ты прости меня, Эйдис, но я нахожу всю эту твою браваду неуместной.

Эгле вернулся к столу.

— Какая уж там бравада! Как мальчишка играл с огнем, мол, подумаешь — велико дело, и доигрался. А теперь уже поздно…

Молча стоявшая у двери Гарша неожиданно и горячо воскликнула:

— Нет, нет, не поздно!

Эгле проглотил таблетку.

— Видите, я хочу выздороветь. — И, переводя взгляд на ствол сосны за окном, добавил: — Только, ради бога, никому ни слова. Мне очень тягостно ловить на себе сочувственные взгляды. Не хочу, чтобы на меня смотрели, как… на живого покойника.

— Не смей так говорить! — Берсон ударил кулаком по столу. — Найдем для тебя лейкоциты!

— Слишком уж ты глубоко убежден, — усмехнулся Эгле.

— Да, да, я и тебе это докажу!

Берсон с Гаршей ушли.

Эгле подержал в руке черный круглый футлярчик, который он собственноручно поставил сюда еще в тридцать седьмом году, впервые войдя в этот кабинет. Футлярчик с песочными часами. Раньше с их помощью измеряли пульс у больных. В средние века такими часами пользовались в церквах, чтобы прочитать молитву точно в положенное время. Иногда их можно встретить на кухне у хороших хозяек — по ним варят яйца. Когда Эгле закончил медфак, его лицо с наивными детскими глазами казалось пациентам чересчур молодым — разве доверишь такому свои недуги. И тогда Эгле приобрел по случаю эти старинные песочные часы и по ним отсчитывал пульс, в надежде, что эта уловка вселит в его больного больше доверия. Получив место врача в санатории, он водворил эти часы на письменный стол, и с той поры редко прикасался к ним — пациенты ему уже и так доверяли.

Эгле наблюдал, как песок тонкой струйкой перебегал вниз. Затем он перевернул часы. Песок опять проделал привычный путь. «Вот и в жизни так, — подумалось Эгле. — Утекут наши дни, но чья-то рука перевернет часы, и чьи-то дни снова покатятся. Жизнь не останавливается. Но, смотри, песок течет непрерывно. Время уходит! Надо спешить. А чтобы спешить — нужны… Пойду-ка я отдыхать».

У машины его догнал Берсон.

— Я провожу тебя.

Они ехали по пробитому фарами светлому туннелю под сенью дубов. В темноте ветви казались ниже.

— Ты решил не отходить от меня, на случай, если я с отчаяния вдруг полезу в петлю. Да?

— От этого не удержишь. Заядлый самоубийца утопится даже в тазу. Я хочу поговорить с тобой открыто. Как медик с медиком. У меня складывается впечатление, будто ты бравируешь своей болезнью. — Берсону было нелегко произнести эти слова, но с них-то он и хотел начать лечение Эгле.

Эгле резко нажал на акселератор. Машина дернулась вперед, но тут же пришлось притормозить из-за встречного мотоцикла. Эгле переключил большой свет на подфарники, чтобы не ослеплять мотоциклиста. В наступившей темноте легко было влететь в канаву; внимание напряглось, и злость, вызванная словами Берсона, прошла.

— Ты уверен?

— Да. Конечно, очень здорово разглагольствовать о Кохе и Форланини. Но сам посуди…

— Правильно, — Эгле перебил его. — Видно, я в самом деле хорохорюсь. Лучше уж так, чем распускать нюни.

В густых сумерках летней ночи виднелись только белые личики анютиных глазок вдоль фундамента дома Эгле, которые цвели на месте уже отцветших нарциссов. Глазан лежал у крыльца и помахал хвостом в знак приветствия. Из окна верхнего этажа сквозь занавеску пробивался свет.

— Дома опять одна сестра. Нелюдимая она у нас. Живет прошлым. Меня она слушает и не слышит, — вздохнул Эгле. — Зайди, покуришь. Дымком потянет — уже мне легче — в доме живая душа есть.

Они прошли в кабинет. Эгле достал из стола сигареты, которые держал для гостей, и зажигалку-пистолетик.

— У тебя же есть семья. — Берсон закурил.

Эгле в сердцах швырнул на стол зажигалку. Она скользнула по гладкой поверхности и упала на пол.

— Семья?.. Жена на Черном море. У Янелиса сегодня соревнования… Женись, поживи лет двадцать, и у тебя настанет такой же вечер, как этот.

На подносе стояла бутылка пива, яйцо, сахар. Эгле смешал яйцо с сахаром, долил пива. Он держал в руке ложечку и вдруг уронил ее. Едва успел дойти до дивана. Берсон кинулся к Эгле, расстегнул ему воротничок и нащупал пульс.

— Головокружение… и страшная боль. Повсюду. Сосуды хрупки. Кровоизлияния, — хрипло прошептал Эгле и открыл глаза. Берсон достал из кармана обезболивающие таблетки. Эгле мотнул головой.

— Анальгин уже не помогает. Я насчет морфия подумываю. В моем случае…

— Доктор Эгле сказал однажды студенту Берсону: «Морфий — это безнадежность». Если у тебя нет надежды, то у меня она есть. От меня ты морфия не дождешься.

— Тогда дай две таблетки.

Голова Эгле лежала на черном диванном валике. Берсон сидел рядом, смотрел на землистое лицо и думал, что, несмотря на свою пятнадцатилетнюю практику, он все же никудышный врач — ведь он замечал, что у Эгле часто кровоточат десны, но удовлетворялся его объяснением, будто бы кровь из дупла в зубе. Он знал, что у Эгле бывали боли в животе и другие жалобы, которых Эгле не мог скрыть, однако не сумел связать симптомы в диагноз. Старая история: врачи не допускают, что и они могут быть серьезно больны. Автогонщик до самого дня катастрофы уверен, что глубину канав измеряют лишь новички.

Эгле приоткрыл глаза, посмотрел на Берсона и невесело улыбнулся. Берсон обратил внимание на то, что морщины на лице Эгле углубились, и на носу словно бы образовалась горбинка, да и весь он заметно похудел.

— Теперь сам видишь, что нехорошо в одиночестве. Тебе сорок пять или сорок шесть? Я тут наболтал всякой чепухи. Знаю, что ты носишь Гарше цветы из своего знаменитого сада…

Берсон заерзал и встал.

— Если ты в состоянии ехидничать — значит, тебе полегчало. Лежи здесь, тут телефон под рукой.

Эгле остался спать на диване. Рядом до самого потолка полка, набитая книгами. На самом верху видна сероватая кость — челюсть черепа.

«Надо бы сесть поработать, подготовить к сообщению все материалы и выводы по Ф-37. Мысль бесследно испарится, если о ней не оставить следов на бумаге, — размышлял Эгле. — Пожалуй, немного полежу спокойно, не то совсем не смогу работать. Такова уж человечья натура — больше всего хочется работать, когда нет уже сил, а пока сил много, они пропадают даром, словно сдутая с пива пена».