Чтение онлайн

Но гуманитарную среду стали поражать «идейные эпидемии», одна за другой приходящие с Запада, как ранее приходила оттуда чума. Словно в чашке Петри, достаточно было одного-двух «микроорганизмов» и вот уже вся поверхность питательного бульона покрыта свежей зеленой плесенью. Идеи масонства и французского просвещения сменялись идеями католического консерватизма и английского либерализма, вслед за тем идеями французского утопического социализма, а потом концепциями гегельянства, позитивизма, «научного коммунизма» и социал-дарвинизма.

Почти все они рядились в одежды «теории всего» и говорили об освобождении личности. Русские доверчиво впитывали то, что им несли западные учителя, не замечая отличия формы и содержания. Не понимая, чьей свободе служат эти доктрины, и за чей счет эта свобода будет осуществляться. Не осмысливая, что это исходит от западной цивилизации, которая колонизовала уже почти весь мир, превращая десятки стран в колонии и полуколонии, разрушая страны и культуры, истребляя и порабощая племена и народности. [170] Не ощущая, что все эти учения и доктрины служили идеологическим обеспечением для накопления западного капитала и разложения государств, которые ему мешали.

Возбудитель эпидемии все время менялся, постоянным оставалось лихорадочное возбуждение, которое он вызывал во многих российских умах. Идеи, созданные на Западе из прагматических нужд, у нас обретали фанатический оттенок, превращались в суррогат религиозной веры и вызывали острое желание немедленно смести якобы установленные государством препоны, дабы присоединиться к передовой Европе.

Специалисты в области гуманитарного знания обернулись интеллигенцией, которая в психологическом и организационном плане многое унаследовала от масонства и других тайных дворянских организаций. «Масоны и декабристы подготавливают появление русской интеллигенции XIX века, которую на западе плохо понимают, смешивая с тем, что там называют intellectuels», — определяет Бердяев.

«Мы мечтали о том, как начать новый союз по образцу декабристов», — свидетельствует Герцен об университетской атмосфере 1830-х, а уж его можно смело назвать идеологом интеллектуального предательства. Кстати, парижские ротшильды помогли ему реализовать на Западе билеты московской сохранной кассы, которые вообще не имели там хождения и обзавестись капиталом на новом месте жительства. Париж в июне 1848 встретил его массовыми расстрелами рабочих, жертвами которых стало 11 тыс. человек, но это нисколько не помешало «другу народа» заняться единственно только тем, что приносило доход – борьбой против русского государства.

У интеллигенции была та же психологическая зависимость от западных абстрактных идей, как у масонов, такая же отдаленность от «темной массы», которую нужно просвещать и которую нужно вести железной рукой к счастью, но с которой не нужно сливаться.

Именно тогда у российской и прежде всего петербургской интеллигенции возникает образ святого светлого Запада, приобщиться к которому мешает темное самодержавие и преданное ему простонародье. От реального Запада в этом мифе не было ничего.

Каждый российский либерал безусловно знал о Magna Charta (которая на самом была лишь актом, дарующим новые привилегии крупным английским феодалам). Хотя стоило бы ему, для расширения кругозора, ознакомиться с килькенийским статутом короля Эдуарда III, согласно которому колесовались живьем все англичане, которые носят ирландскую одежду, женятся на ирландках и дают своим детям ирландские имена. [171] Или с масштабами ограбления крестьянства, трансатлантической работорговли и ограбления колоний в той самой «цитадели свободы».

Российская образованная публика на самом деле была свежевыпеченной образованщиной, совершенно некритично впитывающей потоки красивых слов, идущих с Запада. По сути, идеологической жертвой западного капитализма – жестко экспансионистской системы.

Экспансия во имя повышения нормы прибыли постоянно требует новых ресурсов. Захваты требуют идеологического обоснования.

Зарождение концепции западного превосходства/исключительности относится ко времени крестовых походов. Происходил не только грабеж, вроде знаменитого разграбления Константинополя и Восточно-Римской империи, но также увеличение дальности и интенсивности торговых связей и связанное с этим развитие торгово-финансового капитала. А попутно близкое знакомство с талмудизмом, фарисейством, манихейством и прочими «прелестями» Ближнего Востока. Грубый франк или сакс, чей статус ранее держался только на умении быстро расколоть топором череп ближнему своему, обрел ближневосточное хитроумие, лицемерие, коварство, за которыми стояли совсем другие боги, не Иисус и его проповедь. И это быстро распространилось по всему Западу вплоть до польской шляхты.

Все западные теории прогресса говорят о том, что передовое либерально-капиталистическое общество приходит на смену отсталому, традиционному. А любое незападное общество объявляется традиционным и отсталым. Ему приписывают всё дурное, разные негативные свойства, которых якобы нет у западного. В первую очередь, авторитаризм и неспособность к развитию. А западному, напротив, способность к развитию, демократию, свободу и т.д. Притом умалчивается, что как раз капиталистическое общество – тоталитарнее некуда, это общество диктатуры капитала. Что западными обществами правит финансовая олигархия, для которой путь агрессии, принуждения и обмана был основным. И развитие западного капиталистического общества всегда начиналось с поглощения традиционного общества. Вначале в собственной метрополии, а потом и по всему миру. Без средств, полученных от пиратства, работорговли, захвата торговых монополий и трудовых ресурсов, наркоторговли, плантационного рабства – и развития бы не было никакого. Пример европейских колониальных держав характерен – 1% населения заставляет работать на себя 90% населения в своей стране, а потом 90% населения во всем мире – несогласных отправляют к праотцам.

Западный капитал, пересекая моря океаны, вторгается в традиционные социумы, ведущее натуральное и мелкотоварное хозяйство, разрушает их внутренний рынок, привычную систему хозяйства и товарообмен, истребляет племена и народности, которые снижают стоимость новых активов. Что немаловажно, за туземным населением не признавалось никакой субъектности, никаких прав на землю; их обитатели фактически считались частью животного мира. Если на этих землях находились какие-то государства, то все туземцы объявлялись собственностью местного «тирана»-правителя. Затем «тиран» уничтожался, а его собственность становилась собственностью колонизаторов.

Жадность из порицаемого душевного свойства стала в «передовом обществе» главным мотором и была окультурена при помощи так называемой протестантской этики. Принцип «свободы совести» уничтожил саму совесть, и зудящее это слово исчезло из этического словаря на Западе, оставшись лишь мерилом самоощущений.

Новая этика отобразилась в принципы хозяйствования: максимизация прибыли и снижение издержек, к которым были отнесены остатки прежней морали и духовности. Делец, человек новой капиталистической формации, получил свыше право на бестрепетную утилизацию всего живого и неживого, всего обладающего душой. Развитые торгово-денежные отношения превратили «слабых» и «отсталых» просто в ресурс, оцениваемый с точки зрения прибыльности, что включало и полный отжим жизненных сил и простую ликвидацию ввиду хозяйственной бесполезности, чему свидетельствуют примеры Ирландии, обеих Америк, Австралии, Индии, Африки.

Развитие за счет других – это альфа и омега западнизма. Начиная от разграбления Константинополя и рейдов «Золотой Лани» пирата Френсиса Дрейка, чья добыча погасила все долги короны и создала устойчивую британскую валюту. «Передовое» западное общество освежёвывало континент за континентом. Коренные жители обеих Америк – коих до Колумба имелось почти столько же, сколько и европейцев, порядка 75 млн. – были сокращены в численности до 9 млн., потому что не были нужны в качестве трудового ресурса и снижали стоимость активов. [172] Коренные жители Африки, наоборот, нужны в качестве трудового ресурса – и он был практически даровой. Общие объемы ограбления Индии – порядка 45 трлн. долл. в современных ценах – даны в работе исследовательницы Утсы Патнаик. [173]