Чтение онлайн

Вопреки либеральному мифу о том, что Николай I не терпел критики, направление критического реализма не только выросло в его время, но и получило поддержку с его стороны.

Вскоре после театральной премьеры «Ревизора», которую дали по личному указанию императора, пьеса была напечатана. На премьере Николай сказал автору: «Всем досталось, а мне больше всего». Вспоминал император героев «Ревизора» и при встречах с провинциальными российскими чиновниками. Николай также отменил цензурный запрет на издание «Мертвых душ». Не боялся он за «самодержавие» и надеялся, что эта книга подействует на омертвевшие души дворянства, вцепившегося в свои вольности.

И острая пьеса «Горе от ума» А. Грибоедова была напечатана по указанию императора.

Николай I одним из первых заметил одаренность Льва Толстого, тогда офицера на Крымской войне, и помог ему погрузиться в литературную деятельность, не исключено, что даже спас от гибели на поле боя. За это «зеркало русской революции» отблагодарил уже покойного императора отменной злобы пасквилями вроде «Хаджи Мурата» и «Николая Палкина». Увы, талант не всегда сочетается с совестью, особенно если политические тенденции не способствуют честности.

И, хотя общественный путь Достоевского начался с участия в антиправительственной организации, созданной польским заговорщиком, очень быстро оформились его взгляды, носившие явный отпечаток николаевского мировоззрения. Через несколько лет после кончины Николая I Достоевский называет себя «совершенным монархистом». В одном из своих писем Достоевский вскрывает корни «незнания России»: «Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего посвященного русского общества от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности… Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева».

При Николае расцвел гениальный поэт Тютчев, оформились Некрасов и Тургенев, творили Крылов, Языков, Фет, первый русский фантаст В. Одоевский.

Наши интеллигенты очень любят повторять якобы «строки Лермонтова»: «Прощай, немытая Россия», которых, на самом деле, гениальный молодой поэт не писал вовсе. Если бы Лермонтов не ушел в 27 лет, то, скорее всего, прошел бы творческим путем Пушкина и Достоевского. Ведь Лермонтову уже принадлежали строки:

Безумцы мелкие, вы правы!

Мы чужды ложного стыда!

Так нераздельны в деле славы,

Народ и Царь его всегда. [166]

Композиторы Глинка (оперы «Жизнь за царя», «Руслан и Людмила») и Даргомыжский (опера «Русалка») фактически стали основателями русской светской музыки, причем обратившись к национальным сюжетам. Император дал дорогу операм Глинки на сцену императорского театра, хоть тогда эта музыка считалась новаторской.

Сильна при Николае цензура, сильнее, чем даже в советское время. Но именно его время является золотым веком русской культуры. Никогда, ни до, ни после не было столько выдающихся ее деятелей. (А вот бесцензурная эпоха породила почти что один мусор.) Скорее всего, николаевская цензура предохраняла русскую культуру от дешевых соблазнов. Рациональный четкий иронический ум Николая словно оказался матрицей для хорошей литературы. Ушла псевдоклассика, которая «воспевала надутыми словами разные иллюминации» и стала смешной романтическая фраза, «дева и луна».

В царствование Николая I появилось большое количество общественно-литературных периодических изданий, «толстых» журналов. «Московский вестник», «Литературная газета», «Северная пчела», «Московский наблюдатель», «Библиотека для чтения», «Северные цветы». Среди них выделялся национально-ориентированный «Современник», издававшийся Пушкиным при сотрудничестве Н. Гоголя и В. Одоевского. Интересно, что вышеупомянутый Смирдин и О. Сенковский, издатель «Библиотеки для чтения», предлагали Пушкину 15 тыс. рублей отступного (огромную тогда сумму), чтобы он не выпускал журнал. [167] Так сказать, капитал против музы. Не сработало. На патриотических и традиционалистских позициях находился «учено-литературный» журнал «Москвитянин», издававшийся М. Погодиным.

Н. Полевой издавал либерально-западнический «Московский телеграф». «Вестник Европы» придерживался консервативно-западнических позиций. А в «Отечественных записках» работал соловей европоцентризма Белинский.

И хотя господствующим направлением в российской мысли было западничество (а их оппонентам было легко загреметь в разряд «реакционеров» со всеми вытекающими последствиями), в эпоху Николая I появляется плеяда людей, пытавшихся постигнуть самобытность России, определить ее особенности, отличающие ее от Европы. Это, конечно, «старшие славянофилы», братья Аксаковы, И. Киреевский, А. Хомяков, но также ряд мыслителей, пик творчества которых придется на последующее время.

Стоит упомянуть Н. Данилевского, биолога по образованию, выпускника Царскосельского лицея и естественного факультета Петербургского университета, который еще в молодости отправился «исследовать чернозёмное пространство Европейской России в агрономическом и естественно-историческом отношении» и создал теорию цивилизационных культурно-исторических типов задолго до Тойнби и Хантингтона. По Данилевскому человечество – это абстракция, он насчитывает десять культурно-исторических типов, среди которых и Россия – совершенно отличный и отдельный от Европы. «Европа не только нечто нам чуждое, но даже враждебное, что её интересы не только не могут быть нашими интересами, но в большинстве случаев прямо им противоположны», «русский в глазах их (европейцев) может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик», - такими мыслями он безусловно шокировал большую часть российской образованной публики, которая мало чего поняла и мало чему научилась даже в ходе Крымской войны. Интересной параллелью к исканиям Данилевского был труд В. Ламанского «Три мира Азийско-Европейского материка».

Константин Леонтьев, кстати, врач по образованию, внес в цивилизационную теорию Данилевского концепцию трех стадий развития цивилизации. Первичной простоты, цветущей сложности и угасания, ведущего к смерти (называемого также «вторичным смесительным упрощением». Он на полвека на полвека опередил идеи О. Шпенглера о кризисе европейской цивилизации, и в статье «Грамотность и народность» написал о том, что она вступила на путь органического разложения и смерти; «цветущая сложность» для нее в прошлом, в эпохе Возрождения. И хотя тогда европейская цивилизация находилась в фазе колониальной экспансии, дальнейшее подтвердило слова русского философа – фашизм и либерализм передали власть в Европе в руки тупых исполнителей воли англосаксонского «глубинного государства». Ложь, привычка к эксплуатации Третьего мира, моральное уродство, русофобия, «культура отмены», экономический упадок разъедают европейское общество. О России Леонтьев писал, что она всегда развивалась как «цветущая сложность», как государство, стремившееся учитывать национальную, религиозную особенность тех или иных территорий, сочетая многообразие в единстве, как цивилизация, скреплённая русским народом, русским языком, русской культурой, русской православной церковью и другими традиционными религиями России. [168]

И, конечно, надо упомянуть Д. Менделеева, педагога по образованию (отделение естественных наук физико-математического факультета Главного педагогического института в Санкт-Петербурге), осмыслившего не только основы мироздания и создавшего Периодическую систему химических элементов, но и сделавший большой вклад в индустриализацию страны и определивший оптимальные пути развития русской цивилизации.

Как считал К. Леонтьев, николаевское царствование дало крепкую основу для развития русской мысли: «Все они (русские мыслители) роптали на этот строй, все они более или менее пламенно прилагали руки к его уничтожению; но как они, так и лучшие поэты наши и романисты обязаны этому сословному строю в значительной мере своим развитием». [169]

При Николае I фактически началось массовое производство специалистов в области гуманитарного знания. Император делал расчет на то, что они будут возрождать русскую национальную культуру — во время от Петра Великого до начала XIX в. та потерпела столь огромный ущерб, что еще немного и возрождать было бы нечего.

Сегодня трудно это представить, но спасать приходилось даже русский язык. Живой русский язык протопопа Аввакума и замечательный русский язык Пушкина и Гоголя были разделены более чем вековым языковым обмороком, когда для образованного класса родная речь стала практически чужой, применялась лишь для отдания приказаний «туземцам» (унеси-принеси), была замусорена иноязычными лексическими и грамматическими формами. И вот этот обморок наконец закончился. Волшебные перья Пушкина и Гоголя вернули яркость российской словесности, а вместе с тем язык ожил и заиграл, вернулся в обиход образованного класса и был очищен от иноязычного сора. Ученые вспомнили о традиционной русской культуре, из задавленного состояния вышла церковь.