Чтение онлайн

Недоверчиво оглядев скромно одетого молодого человека с тощей тетрадкой в руках, вдова Плюшар заявила, что для напечатания идиллии нужны деньги.

«… Я принужден снова просить у вас, добрая, великодушная моя маменька, вспомоществования. Чувствую, что в это время это будет почти невозможно вам, но всеми силами постараюсь не докучать вам более, дайте только мне еще несколько времени укорениться здесь, тогда надеюсь как-нибудь зажить своим состоянием. Денег мне необходимо нужно теперь триста рублей».

Деньги из Васильевки были получены, и печатание «Ганца» пошло полным ходом.

Гоголю не терпелось поскорей выпустить в свет свою идиллию. Узнав, что «Ганц» отпечатан, он тотчас же обратился к цензору Сербиновичу: «Издатель идиллии Ганца Кюхельгартена просит усерднейше вас, если только принесут из типографии ее сегодня, сделать ему величайшее одолжение, если только это не обеспокоит вас, ускорить выдачу билета на выпуск в продажу».

Билет за № 481 был выдан пятого июня, и «Ганц Кюхельгартен» поступил в продажу.

Волнуемый попеременно то страхом, то надеждой, Гоголь притаился и ждал, что скажут публика и критика.

Толков в публике никаких не объявилось по той простой причине, что «Ганца Кюхельгартена» никто не покупал. А вот мнения критики не пришлось долго ждать.

Недели через три после появления идиллии в журнале «Московский телеграф» напечатан был о ней следующий отзыв: «Издатель сей книжки говорит, что сочинение г-на Алова не было предназначено для печати, но что важные для одного автора причины побудили его переменить свое намерение. Мы думаем, что еще важнейшие причины имел он не издавать своей идиллии».

Не прошло и месяца — еще сюрприз. В петербургской газете «Северная пчела» — заметка о «Ганце Кюхельгартене», которая кончалась словами: «…свет ничего бы не потерял, когда бы сия первая попытка юного таланта залежалась под спудом, не лучше ли б было докидаться от сочинителя чего-нибудь более зрелого, обдуманного и обработанного».

Гоголь читал и перечитывал насмешливые строки. Как больно они ранили его самолюбие! Неудачи, одни неудачи…

Желание бежать без оглядки из этого холодного бездушного города охватило его с непреодолимой силой.

Прочь, прочь отсюда! Не видеть больше этих домов, проспектов, мишурных мундиров, самодовольных лиц… Здесь юноша с благородной душой и жаждой добра не может найти себе достойного поприща!

Бежать, но куда? Назад в Васильевку? Уезжая, он обещал матери, что пройдет года три и он вернется за нею, чтобы увезти ее в столицу. Он говорил:

— Вы осчастливите меня, вы больше не оставите меня никогда, вы будете моим ангелом-хранителем.

Как, с какими глазами вернется он в Васильевку? И для чего?

Нет, ни за что на свете он не поедет домой и здесь не побежит выпрашивать грошовое место. Что же он сделает? Пойдет наперекор всему — обстоятельствам, здравому смыслу, денежным возможностям, всему, перед чем гнут спину жалкие «существователи». Недаром он чувствовал в себе «страшную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности». Он… Он уедет за границу.

«Итак я решился. Но к чему, как приступить? Выезд за границу так труден, хлопот так много. Но лишь только я принялся, все, к удивлению моему, пошло как нельзя лучше; я даже легко получил пропуск. Одна остановка была наконец за деньгами».

Пропуск ему выдали, но денег на поездку не было ни гроша. Он совершенно не представлял, как осуществить свое дерзкое предприятие. И тут сама судьба посодействовала ему. Мария Ивановна прислала довольно крупную сумму для уплаты процентов в Опекунский совет за заложенное имение. Гоголь тотчас же выяснил, что возможна отсрочка, и взял деньги себе.

Совесть мучила его, он понимал, что ставит мать в нелегкое положение, но лихорадочное желание уехать из Петербурга было сильнее всего.

Чтобы как-то возместить взятое, он послал матери доверенность на свою часть имения, давая этим право «заложить его, подарить и проч. и проч.».

Как же он объяснял свой внезапный отъезд? Рассказал про неудачу с «Ганцом Кюхельгартеном»? Ничуть не бывало. О своей идиллии и словом не обмолвился. Он боялся, что мать не поймет его, осудит, и придумал романтическую историю несчастной любви. «Маменька! Дражайшая маменька!.. Одним вам я только могу сказать… Вы знаете, что я был одарен твердостью, даже редкою в молодом человеке… Кто бы мог ожидать от меня подобной слабости. Но я видел ее… нет, не назову ее… она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение низко и не кстати для нее. Ангел — существо, не имеющее ни добродетелей, ни пороков, не имеющее характера, потому что не человек, а живущее мыслями в одном небе. Но нет, болтаю пустяки и не могу выразить ее. Это божество, но облеченное слегка в человеческие страсти. Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза быстро пронзающие душу. Но их сияния, жгучего проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков… Адская тоска с возможными муками кипела в груди моей… В порыве бешенства и ужасающих душевных терзаний, я жаждал, кипел упиться одним только взглядом… Но, ради бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока».

Он умолял мать не огорчаться и не бояться разлуки — этот «перелом» ему необходим.

Перед отъездом Гоголь решил окончательно разделаться с «Ганцем Кюхельгартеном». Верный себе, проделал это втайне. Снял на один день номер в гостинице «Неаполь», что на Вознесенском проспекте, взял с собой Якима и вместе с ним обошел все книжные лавки, где продавалась идиллия. Они отбирали у книгопродавцев экземпляры «Ганца» и сносили их в гостиницу.

Когда последние книжки были принесены, Гоголь отослал Якима и затопил камин. Он ушел из гостиницы лишь тогда, когда груда книг превратилась в серый пепел.

Передав свою квартиру в доме Иохима гимназическому другу Николаю Прокоповичу и ему же поручив попечение о Якиме, Гоголь сел на пароход и уехал в Любек. Он взял у Данилевского шубу и «несколько белья, чтобы не нуждаться в чем». При этом намекнул, что, возможно, вдали от России осуществит свои планы и добьется признания.

И Марии Ивановне, и товарищам Гоголя его внезапный отъезд представлялся сумасбродством. По-своему они были правы, так как подходили к Гоголю с обычной меркой, но обычная мерка в данном случае не годилась. Пройдет несколько лет, и такой тонкий ум, как Сергей Тимофеевич Аксаков, скажет: «Мы не можем судить Гоголя по себе, даже не можем понимать его впечатлений, потому что, вероятно, весь организм его устроен как-нибудь иначе, чем у нас; что нервы его, может быть, во сто раз тоньше наших: слышат то, чего мы не слышим, и содрогаются от причин, для нас неизвестных».

Гоголь пробыл за границей недолго. Как-то в конце сентября Прокопович, возвращаясь домой от приятеля, столкнулся на Большой Мещанской с Якимом. Тот шел к булочнику с салфеткой в руках. Завидев Прокоповича, он ухмыльнулся.

— Гости у нас, — объявил он таинственно.

И верно, поднявшись к себе на четвертый этаж, Прокопович увидел в квартире Гоголя. Он посвежел, поздоровел, но был чем-то взволнован.

С дороги он аккуратно писал матери, просил отвечать на адрес Прокоповича — тот будет пересылать. И теперь его ждало письмо из дому. Но какое… Очевидно, кто-то порассказал Марии Ивановне о столичных соблазнах, и она вообразила, что Никоша сбился с пути, пустился во все тяжкие, попал под влияние дурной женщины, предался пьянству.