Чтение онлайн

XLIV

СТАРЫЙ РУБЛЬ

Пробило два часа - конец тюремным свиданиям. Надо было расстаться. Бероева крепко обняла и долго целовала обоих детей своих, словно бы уж ей не суждено было увидеться с ними. Несколько крупных горячих слез упало из ее глаз на их печальные личики. Дети тоже плакали; но как-то странно и больно становится глядеть на эти тихие слезы: жизнь, хотя и бессознательно, но рано научила этих двух детей не по-детски как-то плакать.

– Глянь-ко, Дюжикова, - заметила, кивнув на них, одна арестантка другой, - глянь-ко, дети-то, детки божий, плачут-то как... словно и понимают, что сиротами, почитай, остаются.

– А то не понимают? Известно, чувствуют: не чужую отняли ведь, а мать родную...

– Мама... - тихо и грустно проговорила девочка, прильнув к плечу Бероевой. - Что я тебе скажу, мама... только ты не откажешь мне? Ты сделаешь это?

– Что, моя милая?

– Нет, скажи прежде, ты не откажешь?.. Ну, милая, хорошая мама, не откажи ты мне! - умоляла девочка, охвативши ручонками ее шею.

Бероева пообещалась.

– Ты помнишь, мама, целковый тот старинный, что в рожденье подарила мне? - говорила девочка, вынимая из кармана заветную монету. - Я его с собой привезла... Возьми его, мама: ты себе булку купишь...

– Полно, дурочка! - с грустной, любящей улыбкой прервала ее Бероева.

– Нет, мама, нет! - стремительно перебила девочка. - Ты обещала мне!.. Если любишь меня, так возьми... Добрая, милая, голубушка ты моя, отчего же ты не хочешь?.. Ведь я видела - тут всем родным приносят - вон и той маме тоже дочка принесла, а ты не хочешь... Возьми: тебе ведь пригодится он.

И девочка решительно положила монету в руку матери.

– Спасибо, Лиза... - тихо промолвила Бероева, чутким сердцем угадавшая душевное движение девочки, и с новыми, горькими слезами, как-то судорожно стала расточать обоим детям свои последние ласки и благословения. Тревожное чувство говорило в ней, что казенный предел тюремным свиданиям кончился, и уж надзирательница поглядывает в их сторону, с намерением подойти и сказать, что пора, мол, потому - иначе беспорядок... начальство... и прочее, - и она не могла оторвать от детей свои взоры, прекратить свои поцелуи, - ей мучительно хотелось подольше и вдоволь, досыта наглядеться на них в последний раз, и в то же время болезненно чувствовалось, что это "вдоволь и досыта" слишком еще далеко от нее, что оно никогда не придет и даже невозможно для матери.

Потрясенная до глубины души, возвратилась она в камеру, зашила в лоскуток заветный подарок и бережно спрятала его на груди, повесив на одну тесьму со своим шейным крестиком. С этой минуты старинный рубль сделался для нее величайшей драгоценностью, самой заветной святыней, с которой соединились бесконечная материнская любовь и живое воспоминание о последних прощальных мгновениях.

"Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось, я не расстанусь с ним!" - решила она в эту минуту величайшей скорби, чувствуя, что среди наступившего для нее душевного сиротства и нравственного одиночества эта вещь является уже единственным звеном, связующим ее жизнь и душу с детьми и со днями прошлого, светлого и улетевшего счастья.

XLV

ОПЯТЬ НА МУЖСКОМ ТАТЕБНОМ

Немного прошло времени с тех пор, как мы покинули Ивана Вересова под честной эгидой Рамзи, на татебном отделении, но много прибавилось там постояльцев в этот промежуток. Жизнь - все та же, что и прежде, с тою только вечно повторяющейся разницей, что на место некоторых старых "жильцов", угодивших либо на волю, либо на Владимирку, в Палестины забугорные прибывают день ото дня "жильцы" новые, с тою же по большей части, перспективой воли "с подозрением", да длинной Владимирки и Уральских бугров. Так что в сущности можно сказать, что на татебном отделении, равно как и на прочих, ничто не изменилось.

Дрожин после знаменитого рукопожатия Рамзи недель шесть провалялся в лазарете, пока ему залечили размозженную кисть. Начальству показал, что, по нечаянности, сам причинен в своем несчастии: дверью, мол, невзначай ущемил. Начальство недоверчиво головою покачало, однако удовлетворилось таким объяснением - по очень простой причине: другого, истинного, ему никогда не дождаться от арестанта, пока оно остается "начальством" и взирает на него исключительно как на субъект, за каждый малейший проступок подлежащий исправительным внушениям, кои суть весьма разнообразны и строги.

Смутно было на душе старого Жигана, пока он раскидывал умом-разумом как ему быть и как держать себя при вторичном появлении в среде камерных сотоварищей? Как пройдет первая минута встречи с ними, и вернется ли к нему все то влияние, на какое он присвоил себе право до рокового появления Рамзи? - все это были кровные, близкие сердцу вопросы, которые долго тревожили старого Жигана в лазарете. Почти все время своего леченья он был необыкновенно мрачен, ни с кем слова не проронил и по большей части лежал отвернувшись к стене от лазаретных товарищей.

– Что, дядя Жиган, с тобой, слышно, здорово поздоровался новый благоприятель? - иронически подошел к нему однажды кто-то из больных.

Жиган, как тигр, мгновенно поднялся на кровати и так грозно сверкнул на подошедшего своими налившимися кровью глазами, что того чуть ли не на сажень отбросило от его постели, словно молнией обожгло, и сразу уж отбило вперед всякому охоту тревожить Жигана какими бы ни было вопросами, да и для остальных послужило достаточно внушительным примером.

Наконец Дрожин надумался, как ему быть по выходе.

Пришел однажды в лазарет один арестантик из дрожинской камеры попросить какой-то примочки в аптеке и вместе с тем навестить одного больного. Дрожин благодушно кликнул его к своей постели.

– Ну, как там у нас, благополучно? - спросил он.

– Ништо, живет, дядя Жиган!

– А что креститель-то мой здравствует? - осведомился он с осторожной и не то надменной, не то добродушной усмешкой.

– Это Рамзя-то? - домекнулся арестантик. - Ништо, соблюдает себя, как быть должно.

– Что же, как там он у вас, на каком положении?

– Большаком, дядя Жиган, голова целой камере.

– Хм... И не обижает?

– Грех сказать - этого за ним не водится.

– Хм... Ну, это хорошо... Это хорошо, что не обижает, так и след! раздумчиво повторял Дрожин. - А за товариство, за всю ватагу-то стоятель?

– Уважает... Хоша и строг, а лучшего ватамана и днем с фонарем не сыщешь. В старосты по этажу выбираем.

– Хм... Ну, что ж, так-так-так! - порешил он, как бы сам с собою. Коли выше всех головою взял, стало быть - сила. Снеси ему поклон мой, скажи: старый-де Жиган челом тебе бьет.

И с этой минуты его уже не тревожили неотвязные, прежние вопросы.

Вернулся он в камеру осанистый, бодрый и как-то серьезно веселый.

– Здорово живете, братцы!

– А!.. Дядя Жиган!.. Выписался!.. Что граблюха-то щемит?.. Здорово! оприветствовала его целая камера; но в этих возгласах и в тоне, которым они произносились, Дрожин - увы! - уже не расслышал былой почтительности, внушаемой уважением к его прошлому и страхом к его силе. Очевидно, сила новая и более крепкая взяла здесь нравственный верх.