Петербургские трущобы (Том 1)
Шрифт:
– Бог весть, может, еще и занапрасно, может, она и не виновата еще всяко ведь бывает! - толковали в народе.
– Надысь, сказывают, тоже одного безвинного наказали...
– Да уж теперича виновата ли, нет ли - дело поконченное.
– Не приведи господи!.. Сохрани и помилуй, заступница-матушка! слышится слезно-сокрушенный бабий голос.
– А для ча ж не пороли ее? - раздается в другом конце голос мужской.
– Потому - благородная, надо быть, - откликаются ему.
– Да и слава богу... Что хорошо?.. Страсть ведь и глядеть на это, потому - человек ведь...
– Нет, ничево: мы привыкши к эфтим делам!..
– Привыкши!.. Да ты откелева?
– А здешние... Обыватели, значит, с самой с Конкой - тут и живем.
– Ну, это точно что... А мы - деревенские, так нам оно в диковину.
– По-настоящему, по-божескому, то есть, рассудить теперича, так хорошенькой душе и глядеть-то на это не след бы, да уж так только, прости господи...
– Любопытно, Дарья Савельевна, очинно уж любопытственно!..
– Я доседова с самой Гороховой бежала все... думаешь себе - хоть грошик подать ей: со всяким ведь это может случиться.
– А из себя-то она какая хорошая - и смотреть-то жалость берет.
– Гей, ребята! Пойдем глядеть: палачей повели в кабак водку пить.
– Это уж завсегда палачам по положению, опосля эшафота... Пойдем, робя!
– Да чево там глядеть-то? Абнаковенно - пьют... Нешто, кабы самим хватить по-малости?..
– Эка, "чево"!.. Поглядим! Цаловальник с них и денег николи не берет!
– Зачем не брать?
– А так уж испокон веку ни один не возьмет - это верно! И как только выпьет палач, так он сейчас, вслед за ним, и посудину, и шкальчик об землю хрепнет, разобьет, значит, чтобы никто уж опосли из него и не пил боле. А ино даже так и в кабак не впустит, а возьмет, да вынесет к порогу - тут и пей себе!
– Это точно, потому как палач по начальству присягу такую дает, что от отца-матери отрицается, коли бы и их пороть - он все ж таки должон беспеременно - отказаться не моги! - и, значит, он от бога проклятой есть человек за это.
– Как же проклятой, коли ему от начальства приказано так?
– Приказано! Силой ведь никто в палачи не тянет. Разве уж коли сам человек добровольно пожелает тово, а насильно идти начальство не заставляет.
– Это уж самый что ни на есть анафема, значит: хуже последней собаки почему что даже не каждый убивца-разбойник в палачи пойдет!
– А и достается же этим цаловальникам, коли ежели который попадет в их лапы - на кобылу!
– Еще бы не достаться! потому - злость...
И среди таких разговоров народ расходится в равные стороны.
Но замечательно нравственное отношение этого народа к палачу и преступнику: последний для него только "несчастный", за которого он молится и подает ему свои скудные гроши, тогда как о первом у него свои поверья имеются, и, кроме презрительной ненависти, он ничего к палачу не чувствует. Факт знаменательный и полный глубоко гуманного смысла: в этих поверьях, в этом битье стакана и посудины, в этом презрении к исполнителю кары, быть может, самым ярким образом выразилось отвращение народа нашего и к самой казни.
Потому что много страданий, много боли и крови лежит на его прошлом... Уж и без того преступник тяжким лишением прав и предстоящею каторгою несет искупительную кару закона. "С одного вола двух шкур не дерут" - говорит народный разум.