Чтение онлайн

– Есть родители али сродственники какие? - допрашивал новичка Пров Викулыч.

Мальчик дрожал и готов был разрыдаться. Нижняя губа и подбородок его нервно трепетали - предвестие близких, но сдерживаемых слез.

– Не бойся, милый, отвечай... Мы худа не сделаем, - погладил его по головке Викулыч. - Есть, что ли, родители?

– Нету... никого... - с трудом ответил несколько ободренный мальчик.

– Кто ж тебя в ученье-то отдал?

– Господа отдали...

– Так... А зачем же ты убежал от хозяина?

– Бил меня... все бил... есть не давал.

– Как же он тебя бил-то?

Мальчик отстегнул халат и показал грудь, плечи и часть спины. Ременная шпандра оставила на них синяки полосами. Видно было, что эта хозяйская шпандра без разбору и долго и часто гуляла по его тщедушному телу: не успевали сглаживаться полосы старых побоев, как поперек их накипали новые синяки.

– За что же это он так? - продолжал Пров, покачав головою.

– За разное... Пьяный все больше... Молочник вот разбил... в лавочку долго бегал... клейстер переварил, - припоминал он причины побоев, а слезы не выдержали и покатились.

– Ну, не плачь, малец, не пускай нюни! - утешал его старик, подымаясь с места и откланиваясь присутствующим. - Поживешь с нашими ребятами, поправишься, молодцом станешь.

– Хочешь водки? - предложил ему Клугин по уходе патриарха. - Хвати-ка стакан, веселее будешь.

Ребенок отнекивался.

– У! бабье какое! Учи его, ребята! лей ему в глотку! - скомандовал опытный педагог, и мальчишки разом накинулись на своего нового товарища, схватив его за голову и руки.

– Пей, а не то к хозяину сведу! - постращал ментор, у которого одним из первоначальных педагогических приемов было систематическое приучание питомцев к пьянству, разврату и праздной жизни.

Угроза насчет хозяина подействовала сильно: несчастный мальчик, весь дрожа от наплыва столь разнородных ощущений, с отвращением проглотил большой стакан водки и без чувств повалился на пол.

– Ур-ра-а! - закричали мальчишки - и через минуту опять появилась там испитая женщина, и опять раздавалась прежняя песня.

Таким-то вот образом из неиспорченного ребенка, которого разные хозяева ни за что ни про что истязали и морили голодом как последнюю собаку, приуготовляется негодяй и воришка, а впоследствии, быть может, кандидат на каторжную работу, которого мы, в пылу благородного негодования и с утешительным сознанием своей собственной высокой честности, будем клеймить своим презрением, говоря, что поделом вору мука и что закон еще слишком снисходителен к подобным негодяям.

Я полагаю, что мы будем совершенно правы, сограждане! Не правда ли, и вы ведь полагаете то же?

VI

НИЩИЙ-БОГАЧ

На другой день за вечернею службой Морденко по-вчерашнему слонялся в притворе за спинами нищей братии и по-вчерашнему же двурушничал, с каким-то волчьим выражением в стеклянных глазах, которое появлялось у него постоянно при виде денег или какой бы то ни было добычи. Фомушка на сей раз не донимал его тычками. И однако Морденко все-таки спустился с паперти раньше остальной нищей братии, преследуемый градом критических и обличительных замечаний со стороны косоглазого слюняя и баб-попрошаек. Угрюмо понурив голову, шел он в своем дрянном, развевающемся халатишке, направляясь к Средней Мещанской, где было его обиталище. Саженях в десяти расстояния за ним шагал высокий человек, ни на минуту не упуская из виду понурую фигуру старика.

У ворот грязно-желтого дома, того самого, где обитала Александра Пахомовна, мнимая тетушка Зеленькова, и где неисходно пахло жестяною полудой, старик Морденко столкнулся с молодым человеком.

– Здравствуйте, папенька, - сказал этот последний тем болезненно несмелым голосом, который служит признаком скрытой нужды и подавляемого горя.

Неожиданность этих слов заставила вздрогнуть старика, погруженного в свои невеселые думы. Он исподлобья вскинул тусклые глаза на молодого человека и глухо спросил его ворчливо-недовольным тоном:

– Что тебе?.. Чего пришел, чего надо?..

– Я к вам... навестить хотел...

– Навестить... Зачем навещать?.. Не к чему навещать!.. Я человек больной, одинокий... веселого у меня мало!..

– Да ведь все ж... я сын вам... повидать хотелось...

– Повидать... а чего видать-то? Все такой же, как был! Небойсь, не позолотился!.. Участие, что ли, показывать?.. Зачем мне это?.. Разве я прошу?.. Не надо мне этого, ничего не надо!..

– Я к вам за делом...

– Да, да! знаем мы эти дела, знаем!.. Денег, верно, надо?.. Нет у меня денег. Слышишь ли: нету!.. Сам без копейки сижу!.. Вот оно, участье-то ваше! Только из-за денег и участье, а по сердцу не жди.

У молодого человека сдержанно сорвался горький и тяжелый вздох.

– Хоть обогреться-то немного... позвольте, - сказал он, тщетно кутаясь в свое холодное, короткое пальтецо, и видно было, что ему тяжела, сильно тяжела эта просьба.

– Разве холодно?.. Мне так нисколько не холодно, - возразил старик, - и дома не топлено нынче... два дня не топлено.

– Ну, бог с вами... Прощайте, - проговорил юноша и медленно пошел от старика, как человек, которому решительно все равно, куда бы ни идти, ибо впереди нет никакой цели.

Тень чего-то человеческого раздумчиво пробежала по бледно-желтому, неподвижному лицу Морденки.

– Иван!.. Эй, Ваня! вернися... Я уж, пожалуй, чаем тебя напою нынче, сказал он вдогонку молодому человеку.

Тот машинально как-то повернулся назад и прошел вслед за стариком в калитку грязно-желтого дома.

Высокий человек, неуклонно следовавший за Морденкой еще от самой паперти Спаса, сделал вид, будто рассеянно остановился у фонаря, а сам между тем слушал происходивший разговор и теперь вслед за вошедшими юркнул в ту же самую калитку.

В глубине грязного двора, в самом последнем углу, в который надо было пробираться через закоулок, образуемый дровяным сараем и грязной ямой, одиноко выходила темная лестница. Она вела во второй этаж каменного двухъярусного флигеля, где находилась квартира Морденки. Низ был занят под сараями и конюшней.

– Постой-ка... надо вынуть ключи, - сказал он, остановясь у входа, и достал из-за пазухи два ключа довольно крупных размеров, захвативши их в обе руки таким образом, чтобы они могли служить оружием для удара.

– Лестница темна, неровен час, лихой человек попадется, - пробурчал Морденко и осторожно занес уже было ногу на ступеньку, как вдруг опять остановился...

– Ступай-ка ты, Иван, лучше вперед... а я за тобою.

Молодой человек беспрекословно исполнил это желание подозрительного старика.

– Разве вы Христину отпустили? - спросил он, нащупывая ногами ступеньки.

– Нет, держу при себе... нельзя без человека; уходить со двора иной раз приходится, - пояснил Морденко, отыскивая на двери болт с висящим замком.