Чтение онлайн

После того тело, до следующего дня, вынесли в "мертвецкую".

* * *

Близится ночь. Покойница лежит на столе в тюремной "мертвецкой", покрытая все тою же чистою простынею. Перед образом мерцает лампада, в головах у нее восковая свечка теплится и кидает на стену поперечную тень от лежащей женщины. Эта тень рисует неправильный профиль головы, бугорок, в том месте, где на груди сложены руки, и острый, выдающийся угол пальцев ног под простынею.

Тихо. Только сверчок уныло и робко цвирикает под половицей, да изредка треснет нагорелая светильня восковой свечки - и монотонно-глухо раздается внятный голос читальщика Китаренко, который "ради спасения души" выпросился почитать псалтырь над покойницей.

"Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас", смутно звучится в ушах Бероевой, и в мозгу ее копошится новая тень мысли:

"Над кем это читают?.. Надо мной читают?.. Да, надо мной читают!"

"Со святыми упокой, Христе, душу новопреставившейся рабы твоея Юлии, продолжает меж тем монотонно тягучий голос псаломщика, - иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная".

"...Но жизнь бесконечная... Я умерла, - шевельнулась новая мысль в сознании Бероевой. - Смерть... А, так вот она - смерть!.. Я не вижу, не двигаюсь, но я слышу... Умерло тело, душа жива... "Но жизнь бесконечная..." - Сознание, значит, останется: оно - жизнь бесконечная. Страшно. Но это теперь, пока я на земле, пока меня люди окружают, а дальше-то что же?"

"Земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси создавый мя и рекий ми: яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще: песнь аллилуйя".

"Но дальше, что же дальше-то будет? - неотвязно замелькала перед мнимоумершей все та же пытливая, ужасающая мысль. - Теперь я слышу жизнь, а когда закопают в могилу - там уже нечего будет слышать... Какие звуки там, под землею?.. Сознание осталось... А когда тело сгниет и кости истлеют? Тогда же что?"

"Чудны дела твоя, и душа моя знает зело. Не утаися кость моя от тебе, юже сотворил еси в тайне", - звучит голос читальщика; а ночь, меж тем, растет и расстилается над неугомонным городом.

Порою будто туман непроницаемо заложит голову Бероевой и одолевает ее какое-то обморочное, мертвенное состояние, слух притупится, и мысль застынет; но потом опять начинают раздаваться в ушах какие-то неясные звуки, которых нельзя еще различить; однако из этих самых звуков через несколько времени начинают выделяться слова, из слов целые фразы читаемой псалтыри, и смутное сознание снова пробуждается, и ясно вырастает в нем роковой вопрос: "Что же дальше будет?" - пока и мысль и слух опять не погаснут в новом наплыве каких-то призрачных грез, тающих под конец в этом обморочном, всепоглощающем тумане.

LXVIII

ТЮРЕМНЫЕ ВЕСТИ И НОВОСТИ

Тюремные новости разносятся необыкновенно быстро. Это своего рода телеграф, в котором, впрочем, электрическая проволока и все другие аппараты весьма успешно заменяются одним только языком. В тюрьме, среди одуряющего однообразия жизни, каждое приключение - вроде того, что две арестантки за что-нибудь подрались, или один арестант стащил у другого рубаху - считается уже новостью, которая тотчас передается на другие этажи и отделения. Оно и понятно: хотя драка или местное воровство - явление самое обыкновенное в подобной среде, но все же и они в тюрьме отчасти выдаются из скучно-монотонного уровня скучнейшей жизни, где один день ни на иоту не отличается от другого, где завтра тянется как вчера, а вчера как сегодня, и так целые недели, месяцы и даже годы. При этих условиях - понятное дело такое обстоятельство, на которое в иной обстановке никто из заключенных и малейшего внимания не обратил бы - "не плюнул бы", как говорят они, здесь уже приобретает своего рода важность, значение новости или приключения и, как новость, разносится по всем камерам, с достодолжною быстротою.

Утром этого дня новость заключалась в отправке Бероевой на площадь - "К Смольному затылком на фортунке покатили марушку одну с дядиной дачи", передавали арестанты друг другу; а к вечеру всеобщею новостью для тюрьмы стала внезапная смерть этой самой марушки, и рассказ о том, как умирала и что говорила, что делала при этом арестантка, быстро перелетал из уст в уста, с вариациями, дополнениями и изменениями. Каждый присовокуплял к нему, что хотел, по своему личному вкусу и соображению: лазаретная сиделка передала придвернице, придверница стряпухам и прачкам, те разнесли по женским камерам, а женщины, в свою очередь, передали мужчинам.

Есть в тюрьме один пункт, в котором деревянная стена отгораживает мужское отделение от женского. Этот пункт и служит главной станцией устных депеш от мужчин к женщинам и обратно. У всех почти заключенных, которые имеют свои тюремные платонические романы, условлены известные часы для свиданий с дамами сердца. Лица не видно, зато голос можно хорошо слышать, стало быть, есть возможность разговаривать. Точно такой же условный час свидания существует и у Гречки с арестанткой Катей Балыковой.

– Что у вас, помер кто-то, слышно? - спросил голос Гречки.

– Ах, уж и не говори!.. Такое это у меня горе!.. Ведь самая душевная моя, любимая моя померла-то! - встосковалась Катя Балыкова. - Сколько раз, бывало, попросишь письмо к тебе написать - никогда отказу не было.

И арестантка со всеми подробностями, на сколько сама знала, передала ему рассказ о последних минутах Бероевой.

– Ты говоришь, деньги приказала положить с собою? - очень серьезно и тихо спросил Гречка видимо изменившимся голосом.

– Ах, уж так-то просила... Со слезами, говорят... Это, мол, самая заветная вещица моя, приказывала им, ни за что, мол, расстаться с нею не желаю.

– Гм... И ты не врешь, что сама видела, как оно в ладонке зашито?

– Зачем врать, своими глазами видела. Потому, я очинно любила покойницу, - объясняла Балыкова, - так я выпросилась у Мавры Кузьминишны, чтобы взяла меня вместе с собою обмывать да убирать ее, - тут вот и видела, как она, значит, на шею надела ей.

– Гм... А деньга-то самая, рубль старинный, что ли?

– Старинный, точно старинный - тяжельше нонешних.

– Да это верно?

– Что сама видела да слышала, то и говорю, - подтвердила Катя. - Мавра Кузьминишна и допреж того знала про этот самый рубль, - продолжала она, потому, сказывала она, что покойница ей не раз говорила про него: они со старушкой-то нашей словно дочка с матерью жили. Так вот она и сказывала, что рубль-то петровский какой-то... верно, особенный... в семье у них издавна хранился.

Если б Катя Балыкова могла видеть Гречкино лицо, то она увидела бы, как изменилось, как просияло оно в эту минуту.

– Ну, прощай, душа, спасибо за новость! - торопливо промолвил Гречка.

– Да куда ж ты, лиходей мой!.. И слова еще по душе не сказали! укорила Катя.

– Некогда... Ужо поговорим, а теперь не время. Да слышь ты, - внезапно он прибавил, - не знаешь, когда ее хоронить будут?

– А сказывали, будто завтра хотят.

– Завтра?.. Гм... Эка штука... - раздумчиво процедил озабоченный Гречка. - Ну, да ладно, завтра, так завтра! Прощай!

И Катя слышала, как удалился он поспешными шагами.