Чтение онлайн

– Но император....

– Император - уста всемогущего Юпитера в небесах, я - уста императора в Иудее, - серые жесткие глаза сузились, прямые, как два лезвия римских мечей, тонкие сухие губы, гневно сжались.

– К Иерусалиму со всех сторон движутся толпы людей, если они захотят освободить арестованного....

– Я должен его допросить, - твердый голос наместника напоминал разящий короткий удар римского меча.

– Но, неужели игемону недостаточно приговора Синедриона....

– Вели доставить его сюда и передать центуриону у главного входа, - прокуратор не колебался.

Взгляд его был крайне неприветливым и от него хотелось уклониться, как от брошенного копья.

Связный рев толпы затих, лишь отдельные крики долетали до окон дворца.

– Он, как будто руководит своими соплеменниками отсюда, - поразился прокуратор, а вслух сказал, - ты можешь идти - я сообщу тебе о своем решении позже.

Оставшись один, Пилат достал из-под тоги висевшую на простой льняной нитке серебряную буллу и достал из нее амулет, подаренный ему отцом, в тот день, когда он впервые взял в руки меч.

– Помогите же мне боги, - прошептал он, вглядываясь в выполненное из красноватого золота изображение головы ящерицы, сверкнувшее маленькими рубинами, вставленными вместо глаз.

Глава тринадцатая

1.10. Понтий Пилат. Pereat mundus, vivat justicia.*

Прокуратор подошел к окну и посмотрел на площадь, заполненную людьми. Выкриков и рева больше не было, лишь глухой ропот пронесся по толпе, заметившей его появление. Он окинул стоящих внизу презрительным взглядом.

Нечистая небрежная одежда, лохматые засаленные бороды, обмазанные жиром косички, тысячи лукавых и злобных, навыкате, глаз - наместник с отвращением сплюнул в мраморную урну стоящую сбоку.

– Рим, - единственная мысль, которая владела его душой уже пятый год, - возвратиться в столицу империи любой ценой....

Услышав шум шагов, Пилат обернулся - центурион ввел арестованного через другую дверь и, следовательно, он был доставлен не через вход, ведущий во дворец с площади. Предусмотрительность Каиафы была неудивительна, судя по доносящимся крикам, задержанного могли не довести живым через разъяренную, беснующуюся толпу.

Он не стал садиться в кресло, а подошел и остановился в двух шагах от пришедших, с интересом вглядываясь в бесстрастное неподвижное лицо невысокого худощавого человека лет тридцати.

Пленник был одет в аккуратную белую хламиду, на греческий манер, отороченную серой окантовкой с простым узором, застегнутую на правом плече, коричневатого камня, фибулой с изображением пальмовой ветви. Никаких других украшений на одежде и теле не было. Ноги его были босы.

Волосы, цвета спелого ореха, извиваясь колечками, в беспорядке спадали на плечи, разделенные посередине, едва заметным спутанным пробором. Лицо, слегка бронзоватого оттенка, свидетельствующего о частом нахождении под палящим солнцем, хранило спокойное и отчужденное выражение. Высокий лоб с двумя продольными неглубокими морщинами слегка нависал над коричневатого цвета, скорее карими, блестящими глазами. Довольно крупный нос имел более римские, нежели иудейские очертания. Левая щека имела явственно красноватый цвет и была поцарапана, очевидно, храня следы нанесенного по ней удара.

Небольшие выразительные губы почти скрывала курчавящаяся густая бородка, сросшаяся с усами, также разделенная посередине и того же цвета, что и волосы на голове, разве, чуть рыжеватее и темнее.

Ничего, особо примечательного, в его облике прокуратор не усмотрел. Его можно было принять и за грека, и за римлянина, и за иудея.

* Пусть гибнет мир, да здравствует справедливость (лат.)

Этот человек дерзнул поднять голову против всесильного Рима?

– Ты можешь идти на свой пост, - сказал он центуриону и попытался заглянуть в глаза арестованного.

– Чем досадил ты им?

– Слова твои следует обратить к ним.

– Правда ли, что ты делал чудеса?

– Не я делал, но Бог.

– В какого бога ты веришь? Он у тебя один?

– Вера - это надежда. Разве запрещено надеяться?
– уклонился от прямого ответа задержанный.

– Для чего ты пришел в Иерусалим?

– Я принес огонь, который очистит этот мир.

– От римлян?

– Нет. От нечестивцев, беспутных и бесчестных людей. И потом на выжженной и очищенной земле я воздвигну новый Иерусалим.

– Ты царь?

Худощавый человек поднял большие влажные глаза и глухо произнес, - царство мое - не от мира сего.

– Где же царство твое?
– в голосе прокуратора прозвучала скрытая насмешка, - за пределами империи великого Тиберия?

– Царство мое есть истина, - арестованный не принял иронии, - и я пришел в этот мир, чтобы провозгласить ее.

– Что есть истина, по-твоему?
– заинтересовался римский наместник, - познаю ли я истину, допросив тебя, выяснив твою суть, уяснив твои преступления и предав смерти?

Человек долго молчал, отрешенно глядя, как в узкую бойницу за спиной собеседника неторопливо проникает луч солнца.

– Единственная истина это вера в Бога, - отчужденно произнес затем пленник.
– Это сам Бог, как таковой. Человек приходит к истине через свои заблуждения, полагая эти заблуждения за истину, за свою веру. Он никогда не познает Истину, но может приблизиться к ней и обрести веру.

– Мне странны твои рассуждения. К этому призываешь ты народ иудейский в своих проповедях? Ты хочешь насильно вложить в души соплеменников свою веру?

– Нет. Истина заложена в глубине человеческого сердца. Это познание также и себя. Для меня важен свободный поиск Истины каждым человеком. Насилию здесь не место, - конец фразы пленник произнес очень медленно, но отчетливо.

Понтий Пилат задумался и сделал длительную паузу. Не потому, что не верил этому странному человеку, но пораженный простотой сказанного и глубиной его помыслов.

Молчал и собеседник, отрешенно уставившийся в висящий на стене боевой щит.

– Ты хочешь править миром?

– Нет. Я не правитель.

– Тогда чего же ты хочешь?
– рассерженно вскричал римлянин, - я уже изучил повадки здешних народов. Галилеянину нужна слава, а иудею деньги?

На его лице появилось неприязненное выражение. Допрашиваемый что-то недоговаривал. Представители всех здешних племен любили выражаться иносказательно, и иногда их скрытые намерения были непонятны чужакам.

Он был воином и всякие околичности и словоблудие претили его прямой натуре. Он чувствовал подсознанием, что не все так просто с этим пророком, приговоренным синедрионом к смерти, что это не только столкновение двух мировоззрений. И осознавал - Каиафа не зря пришел за помощью к своему смертельному недругу. Что-то было здесь не так. Но, что?