Чтение онлайн

Потом, в мае 1788 года, Екатерина II заметит: «К[нязь] Орлов был genie [86] , силен, храбр, решим maix doux comme un mouton, il avoit le coeur d’une poule [87] \ два дела его славные: восшествие и прекращение чумы… Alexis Orloff n’a pas m^eme le courage [88] , и во всех случаях останавливается препятствием»334. Сейчас можно достаточно точно сказать, под действием каких неудовольствий вырвались эти парадоксальные замечания у императрицы [89] : из-за отказа графа Алексея Григорьевича возглавить флот, о чем Екатерина II писала в январе 1788 года князю Г.А. Потемкину, а также в связи с критикой действий последнего335. Однако обращает на себя внимание то, что А.Г. Орлов «останавливается препятствием» «во всех случаях». Вряд ли кто-либо подумает, что речь идет о трусости графа Алексея Григорьевича. О чем же тогда? Екатерина II, характеризуя ум своих сподвижников, говорила А.В. Храповицкому в мае 1786 года: «Ум к[нязя] Щотемкина] превосходный, да еще был очень умен к[нязь] Орлов… Федор Орлов не так умен, а А. Орлов совсем другого сорта»336. К сожалению, трудно сказать, что тут имела в виду императрица. Вероятно, граф Алексей Григорьевич любил обдумать ситуацию и не хотел бросаться сломя голову. «Нет ничево лутче, как на власть Создателеву полагаться, но и самому не должно быть оплошну. Бережонова коня и сам Бог бережот», – говаривал он. Однако граф понимал ограниченность человеческих возможностей: «Собою же ничево уставить нельзя, кроме собственного поведения, и то не всегда: время, случай и обстоятельства часто принуждают совсем против предпринятых правил и желания»337.

Нигде, несмотря на многочисленные обвинения в убийстве Петра Федоровича, Орлов-Чесменский не признается в этом и не пытается переложить это деяние на другого. «Я ж здесь (в Германии. – О. И.), – писал граф Алексей Григорьевич к своему управляющему Д.А. Огаркову, – и в книгах печатных видел худо и добро о себе напечатанное и по примеру больных стараюсь сам себя себя ощупывать; буде меня хвалят, да не есть истинна, тогда почитаю их за льстецов, [которые] либо обманули или приготовляются меня обмануть; буде же хулят, тогда стараюсь разсматривать за какое дело, буде оное мною худо зделано, тогда стараюсь оной недостаток мой поправить, а в противном случае остаюсь неисправленным…» (курсив наш. – О. И.). «Печатные книги» – это наверняка вышедшие в 1797 году сочинения Ж. Кастера «Жизнь Екатерины II» (в Париже на немецком языке оно появилось уже в 1798 году) и К. Рюльера «История и анекдоты о революции в России в 1762 году» (в 1797 году вышли два издания на немецком языке). Нет сомнения, что об этих сочинениях было известно Орлову-Чесменскому, как и о других подобных изданиях. Граф Алексей Григорьевич, находясь в изгнании, внимательно просматривал немецкие газеты, в которых мог найти статьи о выходе упомянутых книг.

Граф Алексей Григорьевич, судя по его письмам, не чувствовал себя виновным в том, в чем его обвиняла молва, и смело ждал встречи со Всевышним. Вот характерные его слова: «Подай, Господи, каждому по делам его», «Господь же сердцевидец он нас накажет, он же и помилует», «Да будет воля Всевышнего над нами: Он нас милует и по грехам нашим наказует, а мы с терпением сносить должны и уразумевать наши прегрешения».

Лучшим судьей граф Алексей Григорьевич считал время. Так, в январе 1799 года он заметил в письме к своему управляющему Д.А. Огаркову: «Надобно знать, кто б как хитер не был, а время всегда деянии наши обнаружит». Эта же мысль высказывается Орловым-Чесменским в письме к В.В. Шереметеву от 8 апреля 1802 года: «Ничто так истины не открывает, как время»338. Полагаем, что эти высказывания (особенно первое) были направлены против слухов, распространяемых вокруг имени графа Орлова-Чесменского, слухов, которые он не мог опровергать, свято храня тайны Русского императорского дома. Он, конечно, понимал, что был виновен в смерти Петра Федоровича, не сумев ее предотвратить.

В этом смысле весьма примечательна депеша французского посланника в Вене Дюрана (Durand de Distrof) от 4 мая 1771 года к герцогу де Лаврильеру (Louis Phelypeaux, comte de Saint-Florentin, due de la Vrilliere [90] ). Отрывок из нее стал широко известен благодаря книге «La Cour do Russie il у a cent ans. 1725–1783» («Русский двор сто лет назад. 1725–1783»), появившейся в 1858 году в Берлине в издательстве Ф. Шнейдера (и в 1906 году переведенной в России) [91] . Полностью упомянутая депеша приводится у В.А. Бильбасова, который ее, как это ни странно, не использовал339.

Дюран, родившийся в 1714 году в Эльзасе, побывал на дипломатической службе во многих городах: в Ахене, Лондоне, Гааге, Варшаве. В 1772 году после пребывания в Вене он получил назначение в Петербург, где оставался до 1775 года. Как указывают публикаторы французской дипломатической переписки того времени, сколько-нибудь заметной роли ни при русском дворе, ни в обществе он не играл. Однако французское правительство было будто бы довольно его деятельностью и ставило ему в заслугу, что ему удалось убедить большую часть русской нации в том, что русское правительство ведет ложную политику (курсив наш. – О. И.)440. Мы привели этот бред, чтобы дать понять, каков был источник информации об А.Г. Орлове.

Кстати сказать, Дюран сменил французского поверенного в делах Сабатье де Кабра (Sabatier de Cabr), о котором Н.И. Панин писал: «Аккредитованный при министерстве здешнем поверенный в делах Сабатье де Кабр едва ли не превосходит меры во всем том своих предшественников, а потому мы бы весьма желали освободиться от сего столь чернодушного и подло облекшегося страстями своего протектора дюка Шуазеля человека…»341 Последнего, как врага России,

Екатерина II весьма не любила. Французы отвечали ей тем же. Упомянутый Сабатье де Кабр в записке, составленной в июле 1772 года, писал: «У нее (Екатерины) нет и не будет другого конька, кроме желания, с ненавистью и, не разбирая дела, поступать всегда наперекор тому, чего хочет Франция… Она нас ненавидит, как только можно ненавидеть: и как оскорбленная русская, и как немка, и как государыня, и как соперница, но, главное, как женщина»342. Все это надо иметь в виду, знакомясь с депешей Дюрана.

Прежде всего он сообщал в свое министерство, что императрица Мария-Терезия имела встречу с графом Феррари (Ferrari) перед отъездом того в Женеву и поручила ему способствовать провалу переговоров, которые вел Павел Маруцци (Maruzzi), состоявший с 1769 года русским поверенным в делах в Венеции [92] . Вероятно, речь шла о займах. Австрийская императрица сама хотела получить в Швейцарии как можно большую сумму денег (переговоры вел некто Буайе – Boyer). О причинах этого Дюран писал, воспроизводя слова самой Марии-Терезии, сказавшей будто бы, что она ясно видит вероятность серьезной войны. Кроме того, императрица сообщила графу Феррари, что, согласно сведениям, полученным из Петербурга, граф А.Г. Орлов выехал оттуда с неограниченными полномочиями добыть займы любой ценой. «Скорость перемещения этого генерала и обилие предоставленных ему средств, – подчеркивала Мария-Терезия, – достаточно ясно показывают намерения Екатерины II».

Далее Дюран сообщал, что граф Орлов появился в Вене на следующий день после аудиенции графа Феррари у императрицы и пробыл тут три дня [93] . За это время он встретился с сыном Марии-Терезии, ее соправителем Иосифом II, а также с руководителем австрийской дипломатии князем Кауницем (prince de Kaunitz). Дюран обещал Лаврильеру выяснить, что происходило на этих переговорах. Тут же француз заметил, что Орлов «оказался обычным человеком, не очень способным вести переговоры». И видимо, развивая очернительную линию относительно русского графа, Дюран неожиданно перешел к истории убийства Петра Федоровича. «Без какого-либо побуждения с чьей-либо стороны, – писал он, – граф Алексей Орлов по собственному желанию не раз вспоминал об ужасной кончине Петра III». Он говорил, сколь жаль ему такого доброго человека, которого он должен был убить. «Сему генералу, обладающему чрезвычайной телесной силой, – пояснял Дюран, – поручили удавить государя, и теперь, судя по всему, его преследуют угрызения совести» (курсив наш. – О. И.)343.

Для того чтобы оценить этот текст, следует учесть, что в то время шла война России с Турцией, которую инспирировала и поддерживала Франция, а также Австрия. Победы, одержанные под руководством графа Алексея Григорьевича над турецким флотом в июне 1770 года, не давали покою врагам России [94] . Не имея возможности победить в честном бою, французы предприняли несколько попыток вбить клин между Орловым и Екатериной II.

Напомним, что после грандиозных успехов его флота в Средиземноморье, стоивших и так уже нездоровому человеку немало сил, он почувствовал очередное ухудшение. 12 ноября 1770 года, сдав начальство над флотом адмиралу Спиридову, граф А.Г. Орлов, однако, направился в Ливорно, где он занимался подготовкой запасов для русского флота в ожидании новой кампании. После этого Алексей Григорьевич поехал в Петербург, куда прибыл 4 марта 1771 года. Состоялся торжественный прием. Екатерина II осыпала его милостями: так, она велела в его честь выбить медаль, на которой под портретом графа была сделана надпись: «Гр. А.Г. Орлов – победитель и истребитель турецкого флота». Граф Алексей Григорьевич привез в Петербург идею блокады Дарданелл, которую Екатерина II поддержала. Зная отношения между братьями Орловыми, можно только удивляться наивности (скорее подлости) Дюрана, сообщившего в свое министерство о ревности Григория Григорьевича к брату.

Граф А.Г. Орлов выехал к флоту 24 марта. Он действительно получил широкие финансовые полномочия. В собственноручном письме ему Екатерина II писала: «Граф Алексей Григорьевич. Сие письмо имеет вам служить вместо квитанции на все вами издержанные деньги во время экспедиции вашей в Средиземное море как морем, так и сухим путем в каких бы то суммах ни было»344. В другом письме, в котором речь шла о покупке военного корабля, Екатерина II замечала: «Если же и сия сумма не достаточна была, то дозволяем графу Орлову прибавить по его усмотрению, зная совершенно его к нашему интересу усердие»345.

Перед отъездом А.Г. Орлов посетил австрийского посланника в Петербурге Седделера (Seddeler), который в шифрованной части своей депеши Кауницу (от 12 апреля и. ст.) сообщал о состоявшейся беседе. Речь шла о возможном посредничестве Австрии в переговорах между Россией и Турцией, на что, заметим, ориентировала Алексея Григорьевича сама Екатерина II346. Граф Алексей Григорьевич пытался апеллировать к миролюбию своей императрицы, к отсутствию у нее корыстных побуждений и т. д. Но все это австрийский посланник оставил без ответа, указав лишь на то, что его двор будет способствовать справедливому миру. Известно, что австрийцы очень опасались завоевания Россией Молдавии и Валахии (принадлежащих Турции) и даже готовились к войне в этом случае347.