Петроградка. Ратные дела. Блуждающее слово
Шрифт:
Столько брехни за ради курева! – сокрушенно подумалось Шкалику. Лично он бы так не смог. Язык бы не повернулся…
Сраженная откровениями Опохмельченки девушка полезла в сумочку за сигаретами. Однако достать их не успела. Дверь секс-шопа отворилась, выпустив наружу того самого расчетливого мужика с внушительной коробкой под мышкой. Видимо, давно уже выбрал и приценился…
– А, ты еще здесь? Как насчет групповичка со мной и моей резиновой подружкой? Плачу тыщу…
– За час?
– За три. Но – с бухаловом и закуской…
Раздумывать девица не стала:
– Заметано!
Опохмельченко ткнул в бок Шкалика: дескать, доставай товар по-быстрее.
– Сударь,а не угодно ли фаллоимитатор за четверть цены? Самая подходящая для всякого порядочного групповичка вещица…
Мужик смерил его недобрым взглядом. Опохмельченко опасливо попятился. Шкалик сделал то же.
– Не терплю конкуренции, – оскалился мужик. Хмыкнул и удалился в сопровождении девицы.
– Ни бабок, ни курева, – печально подытожил Опохмельченко.
– Зато по шее не надавали – хотел было вставить Шкалик хоть что-то обнадеживающее, но не успел.
– Игорь?! Глазам свои не верю! Игорь, это ты?! – перед Шкаликом вдруг очутилась расфуфыренная по последней моде дама. Вся такая вальяжная, ухоженная, исходящая дорогущими духами и немереным баблом. Таких еще бизнес-леди называют…
– Я не Игорь, я – Шкалик, – не признал знакомства Шкалик.
– Я не по кличке, я по имени, – пояснила леди. – Игорь Адоматский – это ведь ты? Не отпирайся, я тебя узнала. А ты – узнаешь меня?
– Ишь ты, Адоматский, – пробормотал себе под нос Опохмельченко.
– Я понимаю, тебе в таких обстоятельствах неудобно, не хочется вспоминать, – продолжала меж тем дама. – Но ты все-таки вспомни: это не я тебя из армии в Кривом Наволоке не дождалась, это ты ко мне не вернулся, даже не заехал, предпочел сразу в Питер…
Шкалик молчал, тупо уставившись на женщину.
– Шкалик, – зашептал ему на ухо встревоженный Опохмельченко, – не стой истуканом, обними девушку…
– Нет, обнимать меня, Игорь, не надо, – расслышала подсказку леди. – Обнимешь, когда протрезвеешь, вспомнишь, отмоешься как следует и будешь готов рассказать, как тебя угораздило дойти до жизни такой…
– Так ведь для того чтобы протрезветь и отмыться… – позволил себе встрять Опохмельченко с резонными соображениями, но был прерван на полуслове самым высокомерным тоном:
– А тебе, синюха голимая, никто слова не давал. Заткнись и чеши отсюда, пока я охрану не позвала…
Опохмельченко раскрыл было рот, видимо, собираясь по своей привычке сообщить на повышенных тонах о роде деятельности своей бабушки, а заодно, может быть, и дедушки, но, взглянув на подавленно молчащего Шкалика, тихо крякнул и отошел. Метров на пять, на шесть…
– Что ты там за пазухой прячешь, Игорь?
Шкалик машинально вытащил из-под пальтеца злополучную коробочку.
– Да уж, докатился, – вздохнула дама. – Ладно, так и быть. По старой, так сказать, дружбе, и в память о любви моей юности… Двухсот баксов на все про все хватит?
– Лучше в рублях, мадам, и купюрами помельче, – подал голос из своего далёка Опохмельченко.
– Разумно, – усмехнулась дама, заглянула в сумочку, пошелестела наличностью, извлекла несколько разноцветных бумажек, сунула их в руки оторопевшему Шкалику, забрала коробочку, помедлила, добавила к деньгам визитную карточку: – Примешь человеческий облик – звони…
Развернулась, шагнула к шикарного вида автомобилю солидного бутылочного цвета с предупредительно распахнутой то ли охранником, толи шофером задней дверью. Помахала ручкой, села и укатила.
Опохмельченко подошел к Шкалику не сразу – благоразумно дождался пока авто с с дамой скроется за поворотом.
– Сколько там?
Шкалик растерянно уставился на свои руки – в одной банкноты, в другой визитка.
Подсчитали. Не так уж много оказалось. Ну да богатенькие всегда жмоты. Потому и богатенькие, наверное. Впрочем, на бутылку с прицепом хватило.
Уединились в закутке пыльного скверика, доживавшего последние дни перед сносом под очередной торговый центр.
– Масленкина Екатерина Прокопьевна, генеральный директор ООО «Севэкспортраст», – прочитал Шкалик уведомление на визитке. Пожал плечами: не знает такой…
Сели, выпили. Настроение у Шкалика не улучшилось. Напротив, вторая и вовсе не пошла. Махнул рукой притихшему Опохмельченке: мол, не жди меня, я потом. Опохмельченко понимающе кивнул:
– Ладно, Игорек, я свою половину добью и пойду. Выпьешь свою,когда отпустит…
Но Шкалика не отпустило даже к вечеру, даже после того как он допил, давясь от отвращения, свою половину вырученной за фаллоимитатор водки. Эх, еще бы граммов двести и он бы снова ожил, в смысле – вырубился бы наконец, опьянел бы и с концами. А там утром добрый боженька наверняка что-нибудь на опохмел подкинет. Что-нибудь приличное, что можно сбыть легко и непринужденно – на раз-два…
И вдруг, трезвея, вспомнил, возмутился. Почти вслух. Почти внятно.
– Николай я, а не Игорь! И фамилия моя Агурихин… Да, точно – Огурихин, а не какой-то там Адомайский. И ни из какой я не из Кривой Наволочки , а из Питера, из Красного Села…
Вскочил, замахал руками, бормоча опровержения, сел и… заплакал…
Кто-то над ухом тихо пропел с издевательской проникновенностью: «Плач, синюха, плач, меньше писать будешь…»
Шкалик затравленно огляделся – опять никого. Вздохнул, утерся, встал и побрел искать урну, в которую по дороге в закуток бросил скомканную в сердцах визитную карточку обознавшейся дамы. А вдруг он все-таки не Николай, не Огурихин, и даже не Шкалик, а как есть Игорь Адоматский, опустившийся уроженец Кривого Наволока, для которого еще не все потеряно в этой жизни?
Глухарь
Чтобы видеть, надо не слышать. Звуки оскорбляют. Жить всеслышащим слепцом утомительно. Надоедает то и дело переспрашивать всяк встречного, поперечного, параллельного и перпендикулярного: какого хрена им всем от меня надо, неужели не заметно, что ни черта, кроме мата сердечного, не обломится? Если не заметно, пусть внимательнее смотрят, пусть не полагаются только на слух. В особенности это пожелание относится к тем нерадивым да юродивым, что усвоили дурную привычку добиваться единовременного вспомоществования, апеллируя к моей природной сентиментальности своими слезливыми автобиографиями: безутешный вдовец, организму холодец, подайте сколько не жалко на приличные похороны и разностороннее воспитание детворы… Такое впечатление, будто все разом осиротели, овдовели и обманулись в лучших чувствах. Мне собственных глаз жалко все это читать. Я не разделяю мнения, будто нищему надо подавать с благодарностью уже хотя бы за то, что он не вор, не убийца, не сексуальный маньяк; будто творя милостыню, я подаю не конкретному попрошайке, а лично Богу, – словно Господь нуждается в чем-либо еще, кроме моей бескорыстной любви! Я точно знаю: истинно нищие – нищи духом, а не мощной. И пусть не пытаются сбить меня с толку. Не удастся. Уж лучше я благословлю прожорливую осень, пирующая на останках весны, упьюсь карнавалом тления для очарованных очей, пересчитаю желтые листики увядания на половом коврике природы…