Пейзажи этого края. Том 1
Шрифт:
Глаза Дильнары понемногу оживились; Ленька повеселел. А песня все набирала силу…
– Ленька и Дильнара, желаю вам счастья! – Ильхам, уходя, взял их обоих за руки. – Желаю счастья вашему ребенку, который скоро появится на свет! Но невелико счастье сидеть в маленьком домишке и распевать «Очи черные» и «Рябинушку». Если бури нашей неспокойной эпохи разрушат такое хрупкое счастье, то и горевать-то особо не о чем. За настоящее счастье и для себя, и для будущих детей и внуков надо бороться; и борьба эта нелегкая. Давайте бороться вместе, плечом к плечу!
– Я? Плечом к плечу? – засомневался Ленька.
– Конечно. Русский народ – тоже часть нашей великой многонациональной Родины. Еще увидимся, Ленька! Ты сегодня на мельнице в ночь?
– То есть вы ему, значит – верите? Партия – верит ему? – с сомнением спросила Дильнара.
Ильхам улыбнулся.
– Главное, чтобы вы сами верили в себя. Если вы ничего плохого не сделали – вам нечего стыдиться и нечего бояться!
Ильхам уже сделал несколько шагов, когда Ленька догнал его и сказал:
– Спасибо!
– Не за что.
– Я… Есть еще два дела, я хотел сказать… – промямлил Ленька. – Сегодня днем Малихан выбрала время, когда Дильнары не было, и зашла. Она рассчитала, что у меня теперь никого из здешних не будет, вот и пришла без опаски. Она сказала: Ильхам вернулся, это значит, что в Урумчи и по всей стране все заводы закрываются…
– Как это она так быстро узнала, что я вернулся? Она разве не больна, не сидит дома?
– Ну, этого я не знаю. Она сказала, что без Советского Союза китайская экономика развалится. И еще сказала, что мне теперь здесь опасно, что и Дильнаре никто доверять не будет, поэтому любыми путями надо уходить «туда». И лучше забрать с собой всю семью Ясина…
– Вот же старая ведьма! То, что ты сказал, очень важно. Если мы организуем критику Малихан, ты сможешь на собрании обличить ее?
– Но я никогда не выступал на собрании…
– Ну вот и научишься, хорошо? Но это – одно дело, а какое второе?
– Да нет… ничего такого, – замялся Ленька. – Я это… просто хотел сказать, что этот Мулатов к Малихан тоже заходил, а что там и зачем – этого я не знаю.
– И все?
– Да, только это.
Судя по всему, про «второе дело» Ленька говорить передумал. Разве он не сказал про себя, что «не дурак» и соображает, что к чему? Из-за этого «не дурак» он иногда поступает неправильно. Не надо было торопить. Получается не быстрее, а наоборот. Если бы не предложил выступить на собрании, то он, может, и рассказал бы про это свое «второе дело». Ильхама он не видел три года, только что встретились после долгого перерыва – надо ли было так напирать на него? Ну, уж в такое бурное время живем!
– Ну ладно.
Ильхам вышел. Проходя мимо дома Ульхан, он заметил жену Кутлукжана, толстую Пашахан, выходящую из ворот.
– Сестра Пашахан! Ходили навестить сестру Ульхан?
– А, я? Да. То есть хотела взять у нее кое-что, ну и заодно… – обычно искусная в речах Пашахан, похоже, растерялась.
– Ну и как там наша сестра Ульхан?
– Все хорошо… То есть не очень…
Ильхам внимательно посмотрел на Пашахан. Сегодня вечером собрание, так что зайти проведать Ульхан он не успеет…
Глава четвертая
Почему Кутлукжан стал секретарем вместо Лисиди? Почему Жаим не хочет быть бригадиром, а Муса ведет себя так нагло и беззастенчиво? Почему этот Майсум, начальник отдела, в прошлом году приезжавший проверять работу Лисиди, вдруг за одну ночь стал советским эмигрантом? Почему Леньку арестовали, отпустили, но до сих пор не хотят признать невиновным? Почему Малихан приходила к нему «вести работу»? Почему Ленька хотел сказать про «второе дело», но не сказал? Почему Пашахан вышла от Ульхан в таком смятении? Почему Кутлукжан в коммуне перед Чжао Чжихэном показывал свою неприязнь, чуть ли не ненависть к Ульхан, а Пашахан пошла ее проведать? Почему ночью тридцатого апреля там была повозка Тайвайку? Почему именно в этот момент прорвало дамбу большого арыка? Кто все-таки увел Исмадина? и где он сейчас? Почему уехал старый Ван, и почему нервничает Тайвайку?
Почему эти двое в высоких ботинках – муж и жена – вызывают такое неприятие у Тайвайку, а с Кутлукжаном, наоборот, так хорошо поладили?..
На собрании ячейки большой бригады Ильхам не переставал думать об этих вещах; еще и суток не прошло, как он вернулся, он еще даже не приступил к работе, а в голове крутилось столько вопросов.
В партийной ячейке Патриотической большой бригады было пять человек. Кроме Кутлукжана и Лисиди в нее входили еще Дауд, Мумин и Санир. Дауд был кузнецом, работал с железом уже несколько десятков лет, так что у него даже кожа почернела, и пахло от него всегда окалиной. Его крепкие мускулистые руки тоже были словно из железа выкованы. Мумин – член ирригационного комитета большой бригады, седой уже, но крепкий и бодрый. Санир – начальница Девятой бригады и председатель женского комитета большой бригады, прямая и за словом в карман не полезет, с охрипшим голосом. Этим вечером Лисиди не было, но с Ильхамом вместе было как раз пятеро. В комнате для заседаний ячейки Кутлукжан сидел на единственном стуле со спинкой и вел собрание; на рабочем столе перед ним горела переносная лампа, поэтому его лицо было освещено снизу и выглядело строгим, даже, пожалуй, мрачным. Ильхам, Дауд и Мумин втроем поместились на длинной скамейке. Санир, не привыкшая сидеть высоко, нашла кусок доски и скрестив ноги уселась на полу, ниже, чем остальные. Председательствовавший Кутлукжан держал длительную речь. В начале ее он поприветствовал вернувшегося в родные края и вливающегося в работу большой бригады Ильхама. Затем сообщил мнение парткома коммуны относительно отмены «комендантского часа».
Вообще-то он еще в обед сообщил об этом, и все уже знали, но сейчас повторял на собрании, чтобы соблюсти формальность. Потом он стал говорить о текущей работе: не надо слушать сплетен и верить всякой ерунде, надо усиливать политическую учебу, надо продолжать усердно читать газеты, надо все внимание направить на полевые работы по озимой пшенице и кукурузе, надо внимательно относиться к использованию химических удобрений. Дойдя до распределения химических удобрений в этом году, он привел цифры; указал на то, что некоторые идеологически отсталые и консервативные люди до сих пор с сомнением относятся к использованию химических удобрений. Надо организовать полив, для дежурящих на поливе в ночную смену надо предоставить соответствующую помощь (масло, мясо, мука). Так много надо сделать, однако до сих пор в отдельных бригадах показатель выхода на работы еще невысокий; а в некоторых бригадах члены коммуны выходят на работу поздно, а уходят рано. В основном это идеологическая проблема: есть люди, которые хотят уйти пораньше, а если уходит кто-то один, то это оказывает влияние на целую семью, уход же одной семьи влияет на отношение к работе остальных. Поэтому необходимо усиливать учебу, усиливать воспитательную работу, надо подписаться на газеты «Синьцзян жибао» и «Или жибао»; чтобы выписать газеты, нужно заплатить деньги, а сейчас почти во всех производственных бригадах трудно с наличными. В этом месте он перешел на тему недавнего совещания, которое проводил банк, по вопросу выдачи сельхозкредитов в этом году и ситуации с возвратом кредитов за прошлый год. Что же касается не вышедших на работы без уважительной причины членов коммуны, то им надо вынести предупреждение, а если повторно не выйдут – лишить пайка! Ну, конечно, это так, на словах…
Ильхам слушал речь Кутлукжана, но не переставал думать о своих «почему» – и чем больше думал, тем запутанней все получалось – до того, что он, никогда не куривший, вынул из пальцев Дауда его наполовину выкуренную самокрутку и сам пару раз затянулся. Постепенно до него стало доходить, что у всех этих многочисленных «почему» есть общий центр, перекресток, куда все они сходятся. Большинство вопросов связаны с одним человеком – как раз сейчас уверенно и спокойно говорившим перед собранием. С действующим секретарем ячейки большой бригады Кутлукжаном.
…Дело это прошлое и давнее. Тогда еще жива была мать Ильхама. В год, когда Ильхаму было шесть лет, на праздник жертвоприношения Курбан-байрам, в такой важный день, мама торжественно надела ему на голову праздничную шапочку, вышитую своими руками за много ночей и вечеров мелким красивым цветным узором. В новой шапочке и в старой рубахе из грубого полотна, волоча по земле твердые как железо и холодные калоши из невыделанной кожи, он вышел на улицу и пошел в начало села. Кто-то из детей играл вареными яйцами: стукались – чье разобьется, тот и проиграл – но у него не было вареного яйца; кто-то, привязав коньки прямо поверх обуви, катался по замерзшей дороге – но у него не было коньков. Вышитая новая шапочка – вот его единственный подарок и радость в праздник. Без интереса он тащился дальше, поглядывая по сторонам, и тут увидел толпу ребятишек, сгрудившихся около старого тутового дерева. Любопытство погнало его туда. Оказывается, это соседский парень лет восемнадцати-девятнадцати, Кутлукжан, продавал конфеты. Он делал их сам из солодовой патоки, бараньего жира и муки; долго варил смесь на медленном огне, тщательно перемешивал, а Ильхама заставлял помогать – носить хворост. Потом получившуюся массу он поделил на аккуратные квадратики, которые теперь лежали на тряпке, расстеленной на земле под деревом. Шапочка на Кутлукжане была набекрень, на плечах – старый, слишком большой пиджак, на шее – замасленный галстук; шею Кутлукжан вытягивал, озирался по сторонам и зазывал покупателей. Аккуратненькие ряды самодельных конфет блестели на солнце как драгоценности. Ильхам потрогал свою одежду – карманов на ней не было; не было и кошелька на поясе – ни гроша у него не было за душой. Он попятился, чтобы уйти от этого места, где ему оставалось только слюни пускать. Вдруг что-то обожгло шею – это байский сынок, развлекаясь, бросил ему за воротник горящий окурок. Ильхам инстинктивно дернулся вперед – и наступил ногой на конфетину. Та хрустнула. Начинающий торговец тут же заорал и схватил Ильхама за шиворот, но, узнав маленького соседа, ослабил хватку и тоненько улыбнулся. Нагнувшись, он одной рукой подобрал треснувшую конфету и протянул ее Ильхаму:
– На, скушай!
Ильхам медленно убрал руку за спину, не решаясь принять угощение. Кутлукжан вложил конфету в его ладошку, приговаривая:
– Ну, кушай же, чего боишься?
Ильхам поглядел на конфету, потом по сторонам, потом – на соседа. Кутлукжан кивал и приветливо улыбался. Тогда Ильхам медленно засунул конфету в рот, сказал спасибо и уж повернулся, чтобы уйти – но снова был схвачен за плечо.
– А деньги? Братишка, ну ты и смешной! Съел, сказал спасибо – и пошел? Вот здорово! Я что, угощение тут для всех накрыл? Ха-ха!