Пейзажи этого края. Том 1
Шрифт:
Ильхам задумался. Дауд встал размяться, подошел к окну, сел на подоконник, поглядывая наружу, и вдруг как будто что-то заметил.
– Секретарь Лисиди вернулся, – сказал он, не оборачиваясь.
Ильхам бросился к окну и разглядел вдали в сгущающемся вечернем сумраке худую фигуру. На приближавшемся человеке было пальто из блестящей кожи и кожаная шапка; он нес на плече тяжелый вьючный мешок. Это был тот самый Лисиди, о котором Ильхам постоянно вспоминал уже целые сутки.
Все выбежали навстречу. По совершенно неподходящей для начала лета одежде можно было догадаться, что Лисиди был на высокогорных пастбищах; как будто даже повеяло прохладой горных лугов. Он в самом деле только что спустился с гор и единственное, что успел, – это снять седло и вьюк с лошади.
Ильхам и Лисиди долго и горячо приветствовали друг друга. То, что Ильхам при этом называл Лисиди секретарем, было очень неприятно Кутлукжану Конечно, здешние сельские жители имеют такую привычку – называть человека по его должности, даже и прежней, но все же нельзя при действующем секретаре называть секретарем другого; тем более Ильхам не простой сельчанин. Кутлукжан громко хмыкнул:
– Ладно. Время уже позднее. Собрание ячейки на этом закончено, – а потом отдельно обратился к Санир: – Ты можешь идти, товарищ женщина, дома дел много!
– Нет, я еще не попробовала творог и сыр, которые привез секретарь Лисиди.
Ну вот! И Санир зовет его секретарем, да еще и так ласково.
– Творог есть, конечно; как же можно приехать с пастбищ и не привезти творога и сыра! Но подождите – сначала я вам покажу кое-что другое… – Лисиди открыл мешок, достал и бросил на стол сверток, тот упал с тяжелым железным звуком.
– Пистолет! – изумленно выдохнули все хором.
От древнего, покрытого пятнами ржавчины маузера шел запах плесени, машинного масла и металла. Ильхам подвинул его ближе к лампе и увидел полустертые русские буквы.
– В горах битва идет вовсю, – сказал Лисиди. – Скотовладелец бай Балади ведет бешеную подрывную агитацию, подбивает на предательство Родины и уход за рубеж. Еще они хотят увести с собой наше племенное стадо. Мы организовали борьбу с ним, а у него самого обнаружили это оружие… – Лисиди закашлялся.
– Все ваш бронхит? – участливо спросил Ильхам.
– Нет, я здоров, – возразил Лисиди и продолжил: – Этот маузер деду бая Балади подарил один офицер еще восемьдесят лет назад, когда Или захватили царские войска. Его передавали из поколения в поколение, так он попал к Балади. Во время демократических реформ в пастбищном районе Балади отказался его сдать и тайно закопал под камнем на скале с одинокой сосной. Недавно Балади его откопал – значит, думает, что время пришло… Ты смотри-ка! Тень старого царя еще не развеялась… Неужели есть люди, продолжающие дело царизма, подбадривающие детей и внуков прежнего бая?
– В этих государственных делах нам не разобраться. Лучше расскажи, что там в скотоводческой бригаде происходит, – холодно и обыденно сказал Кутлукжан.
– Мы организовали борьбу с баем Балади, стали все вместе вспоминать прошлое, сопоставлять горький опыт, думать о светлом будущем… – Запыленное, осунувшееся после долгой дороги лицо Лисиди прояснилось, словно на него упал луч света. – Какой подъем духа у скотоводов-казахов! Какая ненависть к врагам, как рвутся в бой! Если бы мы их не сдерживали, баю Балади пришел бы конец – прибили бы они его! Теперь все коварные сплетни разоблачили, пастухи прозрели, все полны решимости защищать новую социалистическую жизнь, отстаивать священную землю нашей Родины. Сейчас как раз идет отел, и стрижка – самое горячее время у скотоводов; мужчины, женщины, старики, дети – все и днем и ночью работают не покладая рук. В горах еще холодно, новорожденных ягнят держат в палатках, чтобы не мерзли. Как там сейчас все кипит! Решили таким образом ответить на происки классового врага – самыми высокими показателями выживаемости ягнят и настрига шерсти… – тут Лисиди достал два свертка с сыром. – Глядите, в этом году и сыр особенно вкусный! Бери больше, детям своим отнеси! – сказал он Санир.
– Иди, у тебя дел много, – кивнул Кутлукжан.
Санир ушла. Теперь Кутлукжан обратился к Мумину:
– У тебя сейчас тоже горячий период – пшеница в трубку выходит, воды нужно много; а на поливе дежурные по ночам спят, вода льется неравномерно – где густо, где пусто, как у плешивого на макушке. Займись! Контролируй!
Мумин покивал и тоже ушел.
– И ты иди, – Кутлукжан бросил взгляд на Дауда.
– Я никуда не спешу. Мне еще охота поговорить с секретарем Лисиди. – В словах Дауда чувствовалась непреклонность.
– Ладно, сказал Кутлукжан и обратился уже к Лисиди: – Начальник большой бригады, ты устал. Сначала отдохни, а о работе потом поговорим. Ну? Где это видано – всегда с гор приходят отъевшиеся, а ты исхудал!
– Это значит, что я раньше был слишком толстый! – рассмеялся Лисиди.
– Мне понравились методы, которыми товарищ Лисиди развернул работу в горах; мы здесь внизу тоже должны взяться за дело таким образом… – сказал Ильхам.
– Верно, а? Давайте завтра-послезавтра изучим подробнее этот вопрос? Что если начальника Лисиди попросить подготовить для нас – так сказать, в обобщенном виде – опыт проведения работы в скотоводческих бригадах… Ну ладно, у меня еще кое-какие дела. Не надо и вам забывать, что у товарища Лисиди не все хорошо со здоровьем, что он очень устал… – Кутлукжан, не дожидаясь от других реакции на свои слова, развернулся и исчез.
– У вас что, собрание? О чем совещались? – спросил Лисиди.
– О чем совещались? Да все равно без толку, какая разница! – с раздражением фыркнул Дауд. – Чем вообще наша ячейка занимается? Умные лица строим? Из пустого в порожнее? О чем Кутлукжан хочет, о том и говорим, а о чем не хочет – не говорим. Что делать – он решает, а чего он не решил – того и не делается. Ячейка обсудила, ячейка решила… все без толку!
– Действительно так? – спросил Ильхам.
– Конечно. Как мы этой весной на ячейке решили про мастерскую? А секретарь Кутлукжан все равно посадил туда этого Бао Тингуя! Ввели комендантский час, потом отменили – когда мы на ячейке это обсуждали? Как хочет, так и воротит! Я вот что скажу: то, что мы сегодня слышали – про борьбу с врагом, про материалы подготовить, получить указания в коммуне – все это пустая болтовня, поговорили и закончили, ничего этого не будет! И чтобы Лисиди, как начальник большой бригады, рассказал об опыте работы – это тоже только слова. Короче, что ему не нравится, то на ячейке и не пройдет, а пройдет – так не будет решения, а и будет решение – так не выполнят. Я погляжу, так и не нужна ячейке никакая комната для заседаний, табличку с надписью «Ячейка» надо на шею Кутлукжану повесить, и тогда все будет правильно.
– Если у тебя есть замечания, надо их высказывать прямо, – сказал Ильхам.
Дауд, явно не соглашаясь, щелкнул языком и даже встал:
– Не выскажешь! Этому нашему секретарю никто ничего не может высказать. Ты ему говоришь прямо, а он тебе увертками отвечает; его не переговоришь. Что бы ты ему ни сказал – он никогда не ответит, что не согласен. Все «хорошо» да «хорошо», – Дауд изобразил интонации Кутлукжана. – Только потом от всех этих «хорошо» результата нет никакого! – Дауд помотал головой и тоже ушел.
– Пойдем ко мне домой, нам надо поговорить, – сказал Лисиди после минутного молчания.
Глава пятая
Побелил половину стены – остановись. Этой мудрости старших Асим всегда неукоснительно следовал. Образец для подражания, по мнению старшего поколения: «мы – народ послушный». Чтобы быть послушным, или почтительным, надо иметь благоговейный трепет. Старшие всегда должны внушать благоговейный трепет; а что иное внушит человеку такой же трепет и страх, как смерть? – ибо совершенно очевидно, что никто из живущих не может иметь в отношении смерти никакого личного чувственного опыта, или же, скажем, точных предвидений, или возможности ее избежать. Сельские старожилы, которых почтительно называют аксакалами – то есть серебрянобородыми – старейшины, часто советуют молодым каждый день каждый день по нескольку раз уделять время мыслям о смерти, думать о своем конце и конце этого мира; каждый человек должен помнить, что все имеет конец и предел. Когда есть осознание, есть трепет и страх конца – тогда есть уважение и самодисциплина, тогда будут поклонение и молитва, серьезность и искренность, будут твердость, уверенность, норма и образец, будут опора и пристанище. А не будет этого – и ты при лучшем раскладе станешь лишь песчинкой, беспрестанно гонимой ветром; но еще вероятней – рухнешь в бесовскую плавильню, и не будет зла, которого ты не сотворил бы; и преступления не будет такого, какого не было бы за тобой; и не будет горя, которое бы тебя не постигло. Вот ты, к примеру, идешь… Если нет в тебе благоговения и трепета, то неверный шаг влево – и ты падаешь в уже приготовленный тебе ад; неверный шаг вправо – и ты увяз в расставленной для тебя ловушке.