Чтение онлайн

Не то чтобы он спорил больше, чем кто-либо другой, но если спорил, то разбирал все до мелочей, основательно, не толок воду в ступе и не кидался из стороны в сторону. Говорил он быстро, торопился, и голос его при этом будто описывал параболу: то есть каждую мысль, будь то одно предложение или целых десять, Уфур начинал тихо, но чем больше он говорил, тем громче и выше становился его голос, так что не знающие его люди думали, будто он сердится или ругается, а к концу речи голос Уфура постепенно стихал. Кожа его была темно-коричневой, прямо как у жителей Индии, и еще он имел привычку при разговоре закатывать глаза, так что белки сверкали, а от того, что быстро говорил, его толстые губы мелькали и прыгали – это тоже создавало впечатление, будто он спорит. Сельчане любят давать прозвища; какие-то отражают суть, а какие-то – только внешнее сходство. Легкомысленное прозвище Фаньфань, которое можно понимать и как намек на болтливость, было дано Уфуру, конечно, не без основания, однако совершенно не отражало его настоящего характера. В том, что касалось коммуны, в том, что касалось партии, Уфур не был Фаньфанем, он скорее походил на старого рабочего вола своей прямотой, честностью и основательностью – что говорил, то и делал. Вот поэтому-то и стал Фаньфанем для изворотливых и пронырливых хитрых лисов.

Весной 1956 года высшее руководство отправило Уфура вести сев на неорошаемых полях. Он взял с собой молодого парня в помощники, запряг лошадь в телегу на деревянных колесах, погрузил плуг, семена пшеницы для посева, корм для лошади – и отправился в путь. То, что называют неорошаемыми полями, – это земля на склонах по северному берегу долины реки Или. Из-за высоты рельефа туда нельзя провести воду, но земля там плодородная. Сельчане каждый год в начале весны сеют там понемногу то пшеницу, то кунжут, а в августе смотрят, что из этого вышло: если есть урожай – отправляются косить, а если не выпадало дождей – не будет ни колоска, только потеряешь семена; обычно все же какой-никакой урожай был. Если выдавался хороший год и летом было много дождей, то неорошаемые поля давали пшеницы много и хорошего качества; из нее получалась мука с высоким содержанием клейковины, тесто из такой муки идеально подходило для раскатывания и растягивания – делать ту самую лапшу, до которой все большие охотники.

Засевать неорошаемые поля – это во многом полагаться на удачу, что показывает неразвитость производительных сил нашего сельского хозяйства, однако для производства продовольственного зерна в Или это полезная прибавка, и поэтому каждый год за эту работу брались – и брались как следует. В тот год, когда на склоны поехал Уфур, планировали закончить посев за пять дней, но из-за того, что в середине срока прошел дождь, за пять дней не управились. Корм для лошади еще оставался, а вот сухой паек – то есть лепешки – кончился. Если возвращаться в село за едой – туда да обратно пешком будет два дня, да и как возвращаться, не сделав дело? На такое Уфур решиться не мог. Он сказал своему помощнику так: «Ничего, лучше останемся; ну не пообедаем завтра. Возьмемся за дело, закончим посев – и тогда уж домой, отъедаться да отдыхать!» Парень-помощник, видя такой подход и решимость Уфура, с ним согласился; только кто ж знал, что работать на пустой желудок окажется так непросто! Корзина с семенами стала тяжелой, каждый шаг давался с трудом, холодный пот бежал по лицу, во рту было и горько, и кисло, подташнивало… Видя такое дело, Уфур велел парню возвращаться, а сам, стиснув зубы, работал до глубокой ночи. На седьмые сутки, в полдень, победно завершив свою миссию, довольный и улыбающийся во весь рот Уфур вернулся «под тополь».

Был и другой случай, уже в 1958 году, когда к ним в бригаду впервые прислали трактор: только что избранному бригадиром Уфуру сообщили, что в семь часов вечера к ним «под тополь» пригонят трактор, чтобы Четвертая бригада пахала ночью. Сразу после ужина Уфур пришел «под гильзу» на первое свидание с «железным волом», можете себе представить! Час прождал, еще час – и тени трактора нет! Другие ответственные работники из бригады пришли сменить Уфура – но он сказал, что говорил с начальником техстанции и обещал, что лично будет на месте. Ничего, если он подождет трактор, а вот чтобы за ним бегали, когда трактор придет, – так не годится. Его золотоволосая жена-татарка Лейла приходила, звала домой – он и ее не стал слушать. Кое-кто стал посмеиваться над бригадиром, но тот не обращал внимания. Он прождал восемь часов и лишь в половине четвертого утра услышал вдали тарахтенье мотора. Вот такой человек Уфур – прямой, надежный, не знающий устали, не боящийся трудностей.

Но этой весной было одно дело, когда Уфур действительно повел себя как болтун-фаньфань. В конце марта в большой бригаде собрали начальников всех бригад и стали проверять готовность к посевной. С утра до вечера начальство большой бригады и все бригадиры обходили участки, осматривали инвентарь и технику, проверяли качество и подготовку семян, состояние арыков, готовность тяглового скота и применение удобрений на полях. Вечером в штабе большой бригады подводили итоги: определяли, кому вручить переходящее красное знамя. Начальник Седьмой бригады Муса доложил, что его бригада в ходе предпосевной подготовки внесла на поля по три тысячи фунтов навоза на каждый му земли. По этому показателю Седьмая бригада намного опередила остальных. Да и на глаз было видно во время проверки, что в местах хранения удобрений у Седьмой бригады и куч больше и навалено выше, чем у других. По всем прочим направлениям работ уровень был у всех примерно одинаковый, так что количество навоза стало решающим фактором. Кто-то предложил вручить переходящее знамя Седьмой бригаде, Кутлукжан согласился, Муса сиял от счастья. Уфур закатил глаза, но так ничего и не сказал, и все думали, что он переживает из-за потери переходящего знамени, которое уже несколько лет подряд доставалось Четвертой бригаде. Собрание должно было вот-вот закончиться, когда Уфур заговорил и выдал подробный расчет по Седьмой бригаде: на бригаду приходится 724 му земли для весеннего сева; если на каждый му поля внести по 3 тысячи килограммов навоза, то всего потребуется 2 миллиона 200 тысяч килограммов; основных мест хранения у Седьмой бригады четыре: на берегу реки Или – овечий навоз, конский – на сельской конюшне, конский и коровий – у штаба бригады и еще – собранный со дворов, при этом каждая из куч такой-то высоты, такого-то диаметра в основании, и если считать по максимуму, то всего наберется не больше одного миллиона килограммов. Далее Уфур стал рассматривать транспортные возможности Седьмой бригады: столько-то работников были заняты на перевозке навоза носилками и тачками, с такого-то дня начали возить. Если каждый день возить максимум столько-то, то всего получится за это время столько-то. Короче, нет у Седьмой бригады такого количества навоза, не могли они столько вывезти на поля. Из этого следует, что 3 тысячи килограммов навоза на 1 му поля – цифра недостоверная, и Уфур не согласен отдавать Мусе знамя, но предлагает завтра как следует осмотреть поля Седьмой бригады, потому что сегодня смотрели только вдоль дороги и только те поля, что рядом с селом.

Речь Уфура повергла собрание в ступор. Лисиди сразу понял: подсчеты и логика Уфура железные, спорить тут бесполезно. Лисиди было досадно: он сам чувствовал, что Муса завирается, но не посчитал так, как это сделал Уфур. Очень жаль, что так вышло, потому что, во-первых, Уфур слишком поздно выступил со своей речью – собрание-то уже приняло решение! (О Небо! а как Уфур мог раньше выступить со своими возражениями? Он сидел два часа, молча считал и пересчитывал, и только когда убедился во всем – тогда и сказал.) Во-вторых, переходящее знамя сейчас как раз у бригады Уфура. Если Седьмая бригада его не получит, оно, очевидно, так и останется у Четвертой. Получается, Уфур борется за него – какую еще мотивацию люди увидят в его выступлении? Вместе с тем, конечно, надо выступать против завышения показателей, за реальный и деловой подход, надо поддержать честность и скрупулезность Уфура. Лисиди думал, как ему все это выразить словами, но тут Муса скинул с плеч пальто, вскочил и ударил стулом об пол:

– Я получил красное знамя, а ты не можешь смириться? Не согласен – и цепляешься, хочешь так насчитать, чтобы себе знамя оставить? Мы – бригадиры, а не счетоводы, руководим производством, а не на счетах щелкаем! Как командиры, мы должны крепкой хваткой держать… – Муса вскинул свою ручищу и сжал кулак, показывая, как крепко надо держать. – А не крепко держать – все равно что не держать вовсе, это слова Председателя Мао. Что толку считать да пересчитывать? Вы мне еще камни на песчинки пересчитайте! Ой, брат Уфур! Ай да бригадир Уфур! Какой же вы у нас интересный да забавный человек! Я посмотрю, вам не столько прозвище Уфур-Фаньфань подходит, сколько Уфур-Несносный!

Слово «несносный» в уйгурском языке используется довольно интересно; в нем есть оттенок насмешки, когда так говорят о человеке. «Несносный» – человек мелочный, думает лишь о себе, раздражается попусту; а еще лезет в драку, пусть только на словах, и всегда терпит поражение, к нему относятся с пренебрежением. Но это не бранное слово. При ссоре люди говорят его прямо в лицо, критикуя, а не ругая; но слово это крепкое, против него не поспоришь: если тебя называют несносным, а ты злишься, краснеешь, споришь – это только лишнее доказательство «несносности». Когда Муса употребил это слово, все собрание засмеялось, а Кутлукжан и без того уже давно хохотал, раскачиваясь взад-вперед.

Уфур мигом вскочил на ноги и страшно сверкнул глазами:

– Это кто из нас несносный?! Идем, прямо сейчас посмотрим на поле и увидим, кто врет!

Муса вытянул шею:

– Ты чего на меня орешь? Я бригадир Седьмой бригады, а не твой ребенок!

Кутлукжан махнул им, велев сесть, и громко сказал:

– Что это такое? Это неподобающее поведение; мы устраиваем соревнование не ради конкретных личностей, не для того, чтобы вы знамя вырывали друг у друга, а чтобы поощрить работу, чтобы широко раскрытыми глазами смотреть на успехи других бригад, чтобы учиться друг у друга лучшему и помогать друг другу! Товарищ Уфур, вы же член партии, старый бригадир; почему до сих пор не можете занять правильную позицию? Бригадир Муса, вы тоже погорячились! Красное знамя уже отдали вам, решение принято!

Кутлукжан еще не успел закончить, когда Уфур развернулся и пошел к выходу. Он с шумом распахнул дверь и ушел.

– Это… это… это… – Кутлукжан даже побледнел, стукнул по столу, и лицо его стало страшным от гнева. Таким его не видели прежде. – Что это за член партии! Что это за бригадир! – громкий голос разрезал тишину. – Как можно так вести себя перед начальством, так относиться к организации! Так нельзя! Надо осудить такое поведение и решить вопрос, принять организационные меры! Завтра на ячейке будем решать вопрос, а не решим – отправим в коммуну, пусть там решают… – и, фыркнув, уже тише добавил, будто сам себе: – Ну никакого порядка в этом мире…

Никогда еще собрание не проходило в такой гнетущей атмосфере.

– Собрание окончено! – гневно объявил Кутлукжан. Члены бригады обливались холодным потом от страха за Уфура, не зная, какие неприятности ждут его впереди. Лисиди был поражен: он не думал, что Уфур может быть таким своенравным, неосмотрительным, так горячиться, и такого гнева у Кутлукжана он тоже не мог предположить. Кутлукжан, когда улыбался и был ласков, делал это сознательно, и то, что он в гневе метал громы и молнии, тоже имело определенную цель.