Чтение онлайн

32

Музыкантши той порою благоразумно удалились, дабы не мешать устроенному духанщиком торгу и не лишать его справедливого барыша, да я и не заметил их ухода, ибо видел пред собою лишь одно - женскую фигуру, сулившую невероятную негу одним видом своим, уже укутанную какой-то одеждою, в коей обыкновенно принято там объявляться особам невольничьего положения - некий род балахона, одевающего ее с ног доверху, так что и волосы укрыты краем его, впрочем, на этой танцовщице он был из дорогой материи, и шелковой веревки, что в знак рабства шею ее обвивала, а на деле же скрепляла края одеяния, чтобы не раскрывалось при ходьбе. Повинуясь приказательному жесту наделенного властью над нею прислужника хозяина тела ее и души, танцовщица грациозно оправила одежду и вышла из заведения вон, оставив нас за торговыми делами. Духанщик же поначалу обозначил цену, потом ее же и отменил, сочтя недостаточно высокою, и для виду побежал за советом к старшему начальнику, покинув меня за дастарханом, куда предусмотрительно повелел принесть еще вина и изюму, надеясь, что разум мой станет от того сговорчивее, потом запыхаясь появился и назвал новое число в золоте, на что я, помолчав для виду и усомнившись в цене товара, чье качество неведомо, а лишь видом привлекательно, согласился, потом духанщик истребовал расплатиться всею суммой разом, а получив кошель с цехинами, устроил им пересчет и проверку на полновесность, испробывая каждую монету на вид, на вес и, зубами, на чистоту металла, пошедшего для чеканки, как бы устанавливая, не содержу ли я на него некоего рода обмана или плутовства, сам же при том не переставая изъяснялся, как это в обычае при всякого рода торговле, уговаривая и увещевая меня в очевидной, по его мнению, выгоде этого предприятия.

– Ах, благородный господин, - распинался хитрован-духанщик.
– Ах, какой острый глаз у моего господина! Истинно говорю - орлиный глаз! Среди мириада песчинок он высмотрел самую драгоценную, сияющую и восхитительную, что услаждает разом четыре чувства обладателя ея! Ах, дыхание ее слаще лотосового аромата! Кожа ее с пушком, подобным персиковому! Волосы ее, что шелк муравчатый, тяжестью наполненный, за который дают по четыре гарнца золоту за пуд! Тело же ваянное словно бы искусным ваятелем по самым изысканным образцам, каждый член пригнан к другим с наипачей тщательностью, отчего слагаются все они разные во единую гармонию! Она подобна драгоценному сосуду, что наполнен благовониями опьяняющими и винами наслаждающими! О, какой бесподобный выбор ты сделал, мой господин! И даже сами боги станут завидовать завистливо тебе!

– Останови речи свои, льстец, и отвечай правдиво на вопросы мои - кто эта женщина и откуда она есть?

– О, господин, ее привели в караване с товаром из Смирны не долее трех месяцев назад, и предложили хозяину в услужение, а он, человек многоопытный и умудренный, и изощренный в делах, распознал в ней безошибочно жемчужину происхождения чистого и благородного и уплатил большую цену, дабы украсить цветник заведения своего и этаким цветком редкостным...

– Из каких же она мест?

– Кому об том ведомо? Купец, что владел ею, говорил, будто она из черкешенок будет, да веры ему нет. А сама она утверждает, что в полон ее взяли дитем неразумным и про себя ничего сказать не способна.

– А что из словесных наречий ей ведомо?

– Изъясняется же на фарси и на арабском ясном наречии, а больше как будто ни на каком.

– Ну и как же так сделалось, что цветок, пригожий и для царского гарема, в караван-сарае в услужении оказался? Что в ней за изъян?

– Как только можешь говорить такую несправедливость, о господин! Сей бутон беспорочный и совершенный внутри и внешней наружностью, а потому в услужении она не в простом, а из-за способностей к танцу и к пению. Хозяин заведения сего, об опытности коего в делах я тебе уже сказывал, взял ее не в черную работу, а для услады достойных гостей своих, требующих только самого лучшего, и соединил с музыкантшами, тоже из искуснейших, дабы у него одного такая редкая редкость была, как полный оркестр с танцами и с пением на разный манер - на арабский, и на иудейский, и на суфийский, и на хиндусский. Предусмотрительностью достояние его увеличивается - стоимость сего составляет уже двадцать три таланта, и не в серебре, а в золоте, и во множестве перекупщики предлагают ему сделки, и с каждым разом все выгоднее, да только мой господин не торопится в денежных делах, ох, не торопится, выбирая наилучшее сочетание места, времени, цены и лунного месяца, ну а слава об искусницах разошлась кругом по всем караванным тропам, и теперь многие идут к нему только ради наслаждения музыкой, и цены в караван-сарае за прошедшее время выросли сам-пополам.

– И что, хозяин твой полагает, будто это продлится долго?

– Одному всевышнему то ведомо, а мне, недостойному, он никакого намерения своего не высказывал, только, клянусь глазами матери своей, в убытке ему не бывать.

– Что ж, и такого рода торговля ведома мне - купил подешевле, получил выгоду, пока сам пользовался, да и продал поскорее, покуда еще товар в цене. Насколько оно соотносится с человеческим в душе каждого из нас - так об том каждому самому только и судить, а осуждающий другого лишь сам себе вредит, ведь в своем глазе бревна не видит. Однако ж, жемчуг, что часто носят, играет весело и завсегда яснее того, что лежит в плотном поставце под постелью...

– Господин, не прикажешь ли привести эту женщину в покои твои?

– И то верно. Говорение не есть дело, а дни наши измерены и сочтены, и число их не столь велико, как хочется нам. Кубок жизни, увы!, не бездонен, и вина в нем недостает, чтобы упиться. Приведи же ее ко мне.

И вот я, покачиваясь от выпитого и от банджа, с кружащейся головою и нетвердыми ногами, опираясь на руку духанщика, что он мне услужливо протягивал и с готовностью силу и крепость свою предлагал, покуда я устанавливал свои ступни так, чтобы они не подламывались подо мною и на опрокидывали меня на ковры, но и с тем я справился, и скажу, это не самая большая беда жизни моей. Вдвоем мы успешно миновали помещения самого духана, в коем, помимо меня, желающих отдохновения насчитывалось всего ничего, так что я справедливо усомнился в доходности сего заведения, впрочем, может торговле в нем лишь время не благоприятствовало, поскольку был разгар базарного дня, когда весь народ занят делом и ему не до кейфа. Положенным сроком добрались мы до помещения, что сдавали мне в караван-сарае за совершенно безбожную цену, хотя, если рассудить, иного заведения такого рода нигде поблизости не имелось, а потому и высокая цена могла считаться справедливою, впрочем, сие меня нимало в тот момент не занимало, предвкушая в мыслях разные картины, что вожделенное воображение рисовать гораздо способно. (Скажу же тебе - все это вздор и суета, и представления с видениями ничто в сравнении с происходящим вкруг да около ежедневно и ежечасно; вот только число поэтов, чтобы живописать это, немногочисленно весьма, да и чтобы прочитать то, нужно читать беспрерывно с рождения и до смерти своея; ибо жизнь твоя - она та же книга, а точнее - манускрипт, ведь ваяется она твоими руками собственными.) А добравшись до комнат, с наслаждением погрузился я в выстланную ковром мягкую хорасанскую софу, предназначенную мастерами, ее сотворившими, для неги и удовольствий.

– О господин, - щебетал щеглом, забравшимся в виноградник, духанщик, - обходись же с назначенной тебе драгоценностью благородным способом, а не подобно нечистой и мерзкой свинье, что предпочтет чавкать навозом и отбросами, нежели украшаться светлым жемчугом и блистающими алмазами; ведь есть вещи, сообразные в соответствующем месте и безобразные во всяком другом, даже многоцветье рубинов с изумрудами выгребной ямы не украшает...

– Уж не полагаешь ли ты, что гость твой сродни со свиньею?!
– гневно оборвал я духанщика.
– Или ты считаешь, будто бы ничего слаще, окромя гнилой урючины, я и не едал никогда?

– Ах, нет, это мой язык, скудоумием направляемый, невольно обидел тебя, но то лишь по незнанию да по простоте душевной, а не умыслом ведомый...

– Ха, объясни мне еще, что видел ты одно, думал о другом, а произносил третье!

– Истинно так...

– Тогда в твоей драной шкуре, должно быть, сидят аж трое духанщиков - один ворочает глазами, один - языком, а еще один особенный - мозгами, да только никак не договорятся друг с другом!

– Господин, я, ничтожнейший, всего лишь хотел сказать тебе, чтобы ты был поласковее с отданной тебе.

– Ее зовут ради удовольствия, а не в жертву!

– Слова господина моего исполнены мудростью и пониманием.

– Говори тогда арабским ясным наречием, на котором каждое слово называет только одно, а не великое множество! Что тебе нужно сказать?

– Господин, не порицай недостойного! Невольница, что тебе отдана, из достояния хозяина моего наилучшая, из алмазов - чистейшей воды, из смарагдов - без единого изъяна, из жемчугов - несверленая правильной формы, подобная полной луне, из кобылиц - чистокровная и необъезженная. Господин, тебе дано сокровище, обходись же с ним, как с сокровищем.

– За это плачено деньгами полновесными...

– Ах, господин, покупая тело, не оскверняй души. Чистая душа нуждается в благородном окладе, что хранит и защищает, а обнимая объятием крепким, не угнетает и не наносит повреждения. Соловей в саду поет, а в клетке умолкает навсегда. Вот, ты видишь розовый бутон, покрытый росою, и душа твоя поет и радуется, но ухвативши его в кулак, что получишь ты?
– Комок мятых листьев и толику воды, в коих нет уже ни прелести, ни аромата, и обладание твое обернется душевным разочарованием да усталостью. Одно и то же достижимо сквозь разные врата и по разным путям - можно взять силою, можно хитростью, можно лестью, можно обоюдным соглашением, можно подкупом, можно угрозою, можно терпением. Тако же и в еде - можно жарить, можно есть с ножа, можно варить, можно употребить сырое, можно есть из корыта и с дастархана - все одинаково в насыщении, разница лишь во вкусе.