Чтение онлайн

— Да, Вадим Тиберьевич… Вынужден признать, что некоторые ваши пассажи о странах и людях здорово напоминают речи помещика Собакевича, который, как известно со слов Гоголя, не любил отзываться об окружающих с хорошей стороны.

— Это твой сраный Гоголь не любил отзываться о людях с хорошей стороны. Ну, где ты видел такую Россию, какую он описывает? Все у него сплошь мошенники, лодыри, бездельники и дураки, без единого просвета. Кто в «Мертвых душах» описан с хорошей стороны? А в «Ревизоре»? А в «Шинели»? Вот то-то же. Терпеть не могу ни Гоголя, ни Максима Горького, этого нашего Жополиза-Буревестника. Но от Достоевского меня даже физически тошнит. Сей эпилептический эфэм-до…

— Вадим Тиберьевич, цигель-цигель ай-лю-лю, как говорится: с меня же шкуру в редакции спустят, если с опозданием на вечернюю летучку прибегу, у нас в последнее время с этим очень и очень гнойно. Кризис и посткризис — отличный повод нашему Феде-медведе закручивать гайки и увольнять с работы ни за что.

— А во сколько у вас? В шесть, в семь? Так еще куча времени, успеешь, тут же рядом.

— Конечно успею, Вадим Тиберьевич, но только если мы с вами не будем отклоняться в нашем интервью на литературные темы.

— Ну-ка, останови. Я тот день помню хорошо. Никакой летучки не было и в помине, а в редакции он так и не появился, дескать, допоздна его этот… кагебешный огарок задержал. Витя, я прав, нет?

— Да, Федор Петрович, все четко вы помните. И явился только на следующий день, причем с глубокого бодуна.

— Вот же скотина: даже в такой мелочи соврать готов.

— Так он же не думал, что мы узнаем.

— Что-что, Витя? Как ты сказал?

— Я неудачно выразился, Федор Петрович, виноват. Вообще, конечно, он глупо поступил.

— Глупо. Остался бы жив — уволил бы к хренам. Не за лень, не за пьянство — за вранье. Дальше давай.

— Так спрашивай на нужные тебе. А то я болтаю по-стариковски абы что… Спрашивай, уточняй, пока еще мне память не до конца возрастом отшибло. Думал ли я когда, что доживу… за восемьдесят перешагну… выброшенным из жизни чахлым старцем…

— Ничего себе — выброшенным, Вадим Тиберьевич! Одно из самых крутых изданий Питера на дом приезжает, об интервью упрашивает…

— А… Это все так, суета… жизнь прошла, словно не было ее… О чем, бишь, мы?

— О товарище Черных, о черном резиденте.

— Ну… что еще тут можно… Да, черный резидент. Не сказать, чтобы совсем рядовой случай, но довольно обычный в истории разведок. Разве что прикрытие у него было очень уж… экстравагантное.

— Какое?

— Хы-хы… Наш был человек, воистину патриот, не пожалел себя для Родины. Ему когда Героя Союза давали — ни у кого из сведущих даже не скрипнуло в голове — позавидовать, там, или грязью облить, хотя бы в приватных разговорах… Все понимали: горбом заработал, тяжким трудом заслужил! Внешность у него оказалась располагающая к некоторым авантюрным соблазнам со стороны нашего оперативного центра… Москвич, ростом невысок, полноват, плечики покатые, руки-ноги коротковаты, глазки круглые, нижняя губа припухлая и слегка отвисшая, брови серпиками, волосы ежиком, даже эпикантус присутствовал… Короче говоря, наши хирурги великолепно и легко замаскировали имеющуюся внешность под синдром дауна, в то время как мы подменили его самого на местного дауна, весьма удачно подменили, бескровно, осуществили переезд из Сиракуз в Палермо… — и стал Черных работать. Никто его не трогал и не потрошил, ни контрразведка, ни мафия, для всех он был вроде мебели, никто при нем не таился… А это, дорогой Антон, ценнее золота и живой воды, ибо он — видит людей вокруг, видит такими, как они есть, а они его — нет! Время от времени нам приходилось менять его окружение: сиделки, родственники опеки, святые отцы… Денег для него Москва не пожалела, организовала типа огромного наследства от кого-то там, которыми он сам пользоваться не мог, в силу якобы недееспособности, как и всякий даун, однако, формально — владел. По легенде — очень любил петь Интернационал и всюду в доме развешивать алые флаги с советской символикой. Отсюда и удобства для нас: ни у кого, кроме полиции, не вызывали вопросов мелькания вокруг него всяких разных личностей, всегда гораздых якшаться с красным сбродом и поживиться чужими большими плохо лежащими деньгами. Жизнь есть жизнь: бывало, что в окружении Черных полиция (или даже контрразведка, но в случайном порядке, типа, мимо пробегая) то нашего прихватит, то мафиста-афериста, но сам он всегда был вне всяческих подозрений! Никто, нигде, ни разу! Ни те, ни эти!

— Круто! Но я бы с ним не поменялся, даже за звезду Героя! Можно, я покурю?

— Нельзя.

— Я не здесь, я выйду?

— Нет. Плюс орден Ленина к звезде, плюс командировочные, наградные, выслуга «военных» лет и работа в дальнем зарубежье, это все так, но… Никто бы из нас не поменялся, дорогой Антон, а он — работал! Единственное непременное условие у него было, даже два: бабы бесперебойно и отпуск в домашних условиях. Там, на Сицилии, мы ему проституток поставляли, через наших преступных «друзей», а когда он в Союз на отдых приезжал…

— А как же, Вадим Тиберьевич? Это же след, его заподозрить могли?

— Не-ет! Вот, где, кстати сказать, образовалась элегантнейшая смычка: наш Лев Сергеевич, белый резидент Колесов, известный советский журналист, взялся осуществлять патронаж над итальянским инвалидом, По-совместительству черным резидентом Джузеппе… Черных, да, он же у нас Черных. Типа, одно из могущественнейших советских печатных изданий, в целях беззастенчивой коммунистической пропаганды, выбрало из многих случайного несчастного, обрушив на него всю мощь советской медицины и советского гуманизма! К тому времени на Западе окончательно привыкли смеяться над дуростями развитого социалистического строя, и мы этим пользовались. В Союзе нашего якобы дауна якобы ждали медицинские светила, курорты в Крыму, обследования… Вот он и ездил, с обслугой, раз в два года, развеяться среди родных берез. В Италии, видишь ли, «дамы», что вынуждены были ублажать «недоумка», свое унижение компенсировали тем, что исподтишка досаждали ему оскорблениями и прочими подлостями, а мужику-то хотелось совсем иного… Вдобавок, дома, увы, семью сохранить не удалось: развод и все дела… А в Москве ему доставал девок один из его приятелей, некий Виктор Луи, тоже якобы из внешней разведки. Вот кого мы дружно терпеть не могли, так этого Луи! Завидовали, но не любили.

— А почему, за что?

— Ну, так, на пальцах не объяснить. Он был кем-то вроде домашней болонки-разведчика: с относительно невысоким чином, но непосредственно при ЦК КПСС. Снискал покровительство и дружбу — главное дело, прочную дружбу! — в ближайших окололенькиных кругах и жил себе в свое удовольствие, как арабские шейхи живут! Якобы выполнял эксклюзивные поручения с самого верха, а на деле плейбойствовал, разъезжал по западному миру, да и всё. А у нас в стране работал по нейтрализации и дискредитации диссидентских движений: по Алилуевой, Солженицыну, Сахарову трудился. Часто успешно, иногда тонко, и всегда вхолостую, ибо заказчик был дурак. Кто, кто — система… кто еще? Но, надо отдать ему должное, коллеге Черных по-честному устраивал рай на Земле, причем ни на копейку не залезая в главковский бюджет, «на свои» угощал, от пуза: девки, баня, икра, охота… Девушки, естественно, только наши нанимались, кадровые, типа, в местную командировку, при них ему не надо было в дауна играть. Так что — доволен был, и всегда на Родину рвался…

— Гениально, Вадим Тиберьевич! И так и не разоблачили его?

— Нет.

— А где он сейчас?

— Вэтэ.

— Простите, что?

— Военная тайна. Но ты славный малый, Джим Хокинс, сметливый, ловкий, я сразу понял, что тебя не проведешь, тебе я доверяю как самому себе и отвечу правду: умер Черных.

— Хокинс — это физик? Почему Джим Хокинс?

— Так… шутка. Еще по чашечке?

— С удовольствием, чай у вас отменный.

— Хороший английский чай я впервые в сорок четвертом отведал, на Северном флоте, с тех пор пытаюсь соблюдать.

— Так вы воевали? А почему молчали?

— Ты не спрашивал.

— Хм… Я подогрею? Вадим Тиберьевич, а вы сами, своими глазами мафиозных главарей видели? А самого главного дона? И насколько они от наших братков отличаются? Дон — это ведь примерно как у нас вор в законе?

— Насчет воров я не в курсе, не мое направление. От наших бандитов? Чем-то отличаются, в чем-то схожи. Главного дона среди них нет, титул сохранился с позапрошлого столетия, а человека такого нет. Последним, кто более или менее подходил к званию капо дей капи тутти, был Калоджеро Виццини, но я его уже не застал, он в пятьдесят пятом умер. А так… видел кое-кого. С Бушеттой познакомился в Бразилии, мы на него конкретные виды имели, на предмет вербовки и сотрудничества, но штатники нас опередили. Арестовали, сломили и на поводок. Пепе Руссо Муссомельского видел, но он уже тогда утратил вожжи, одряхлел… Очень сожалею, что не довелось взглянуть на Лаки Лучано, американца, хотя бы одним глазком… Тут ведь тоже все было не так просто… Скажем, наш «белый», Лева Колесов, был вынужден довольствоваться интервью с одним дряхлым стукачком Джентиле, дабы, нарочно выставив себя неумехой и очковтирателем, поставить на ложный след итальянскую контрразведку и отвести им глаза от Джузеппе Черных. Лучано Лиджо — если считать на воле, а не за решеткой — видел мельком и издалека… А вот Сальваторе Реина — вот его я имел удовольствие созерцать с очень близкого расстояния! В году, примерно, в семьдесят шестом, на пороге весны и лета… дело было под Палермо, на берегу моря, в одном из ресторанов, они там отмечали что-то такое…

— Прием в мафию?

— Да нет же… Я ведь говорил: это слово у них вообще было не в ходу. Это потом, с севера, из Штатов оно пришло и прижилось… Мафия и Коза Ностра! Тьфу!.. Человек пять их собралось, просто ужинали, терли чего-то, праздновали, потом он ушел. Мы с Черных были заранее предупреждены и за соседним столиком сидели, я ему салфетку за уши подвязывал…

— А Провенцано? Мы несколько лет тому назад о нем давали материал — он ведь тоже был верховный дон?

— Провенцано был никто, вроде твоего Менжинского. Его основное, чуть ли не единственное, достижение — что он сорок лет от полиции скрывался. Только на самом деле не от полиции, а от своего бывшего друга Реины. Именно Реину Лиджо своим полновластным преемником назначил, а Провенцано проявил себя раскольником, безвольным отморозком, даром что родом из Корлеоне… Черных тоже был счастлив, что живого Реину нос к носу повстречал: сидит, слюни на салфетку пускает — уж так уж он тогда в роль вошел!