Чтение онлайн

В короткий промежуток между завершением работы над одним романом и началом работы над другим, Лук позволяет себе не только общественный транспорт, но даже музыку в наушниках, или просто бездумное безделье, однако сей благословенный кусочек времени давно завершен, а до нового очень далеко — так что, вперед, Лук, иди и думай, обтачивай сцены, детали, идеи… Но в этот раз обточка не задалась: то вставала перед глазами пьяная харя того амбала в метро, то душа взрыкивала, вспоминая реплики фотографа Макова, то, вдруг, нога перед перекрестком с улицей Планерной неосторожно выбрала опору и провалилась по лодыжку в мерзкое месиво из талой воды, окурков и грязного снега… Вот, лужи Лук с самого раннего детства разлюбил, вероятно, после какого-то конкретного случая-происшествия, забытого прочно и навсегда… Без психоаналитика тут не разобраться, а психоаналитикам Лук на грош не верил… Но к одной единственной луже на свете он, в виде исключения, испытывал уважение и симпатию: за стойкость! Небольшая, в общем-то, лужица, метра два в диаметре, скромно раскинулась посреди Петербурга, на площади Искусств: если повернуть от канала Грибоедова на Инженерную улицу, выйти по ней к вышеупомянутой площади и направить свой шаг через асфальтовое кольцо проезжей части, туда, где среди зелени и садовых скамеек высится великолепный бронзовый Пушкин работы Аникушина, то там, на входе в крохотный скверик, она и живет-поживает, лужа, понравившаяся Луку. Шириною она ровно в песчаную дорожку, на которой лежит, не оставляя даже самой узенькой кромки, дабы по ней можно было бы пройти не замочив ног в легкой обуви, надобно обходить. И обходят: по обеим сторонам дорожки, за низенькими металлическими ограждениями, более похожими на миниатюрные штанги хоккейных ворот для гномов, прямо по газонам утоптаны слева и справа незарастающие народные тропы. Не то чтобы случайное туристическое стадо однова пробежало, попортив лужайку, но реальные две тропинки, твердостью «убитой» поверхности не уступающие асфальту. Это значит, что лужа поселилась там давно и, видимо, навечно… Любой дворник, любой градоначальник, оказавшись на площади Искусств подле этой лужи, просто не сумел бы не заметить сей феномен! Стало быть, она — артефакт, охраняемый государством, достопримечательность, вроде Русского музея, выстроенного неподалеку от лужи, иначе бы ее давно уже засыпали гравием (хватило бы одной тачки) и разровняли бесследно…

Ботинок надо не забыть высушить, предварительно вынув стельку, иначе запаха от носков не оберешься, дамы, пожелавшие принять галантного гостя, могут быть недовольны. Такое ощущение, что в нем даже подметка промокла насквозь. Лук поколебался: заходить в магазин по продукты, или не заходить?.. Деньги пока есть, но их мало: на оплату Интернета и телефонов хватит, а вот квартплата подождет до лучшего дня. Да, потерпит — ведь ждет же Лук! Парижские евро — не в счет, их как бы нету, парижских, неприкосновенных! Тем более, что худеть надобно. Лаваш — это можно купить. Худеть, худеть и еще раз худеть! Одна грудастенькая поэтесса, после какого-то кулуарного разговора о судьбах русской словесности, высказалась на его счет: «девяносто килограммов одной спеси»! Увы, действительность всюду хозяйка, кроме политики и любви, но даже самая сладкая лесть — это всего лишь лесть: в нем давно уже под центнер живого веса… Эх, денежки! Тут только и остается, что вздыхать: всюду вдруг случился затор в трубах, наполняющих Луков маленький личный финансовый бассейнчик — и вот он обмелел. Дошло до смешного: старинный приятель Лука по эпизодическим журналистским делам, тоже член СРП (Союза российских писателей), главред одного крутого питерского издания, Федя Медведенко, попросил Лука проверить некую статью, типа интервью, обозреть взглядом мастера на предмет «блох» и так называемой «лирики», текста, который можно и нужно выбросить из статьи, не нарушая атмосферы и смысла написанного… И насчет достоверности некоторых специфических реалий, по которым Лук считался знатоком. Денег пообещал — а у Федьки слово четкое, твердое, не то что обычно у этих… книгоиздателей… Ну, проверил статью. Довольно занятный текст, интервью по форме, были там подробности, о которых даже Лук никогда прежде не слыхивал! Он почти и не трогал ничего, лишь посоветовал заменить некое географическое название на более точное: вместо Джинестра дель Гольфо — Портелла делла Джинестра. В интервью было одно ранее вырезанное место, его Лук вообще не касался, но к себе в архивы зачеркнутый текстик перегнал, жалея, что не может дотянуться до диктофонной записи… «…цифика любой работы, по кадрам, по агентуре, связанной с насилием над личностью, с подавлением его Я. Не всегда ведь удается выстроить отношения — а они самые надежные — на деньгах и на доверии… Бьешь, пригибаешь и попросту привыкаешь не бояться мести этих шавок на цугундере. Наркоман, алкаш, извращенец — они все, как правило, предельно слабые личности, в русском языке для них есть очень емкое и звучное определение: чмо. Слышал о таком, Антон?.. Еще бы ты не слышал. Ты его гнешь, топчешь, обираешь, унижаешь — а он тебя ненавидит. Ну так что ж — пусть ненавидит. Я ведь не просто так пинаю это пресмыкающееся, мне по службе надобно сие! Тем более знаю: не отомстит никогда. И везде, во всем мире так, в любой ячейке общества. Сейчас он в ярости, в едва подавленном бешенстве, он смотрит на меня и желает мне самые адские мучения, которые только он способен вообразить своей гнусной маленькой душонкой… Да, он дает себе страшнейшую клятву, что не забудет публичного унижения, что дождется, пока его выпустят из петушиного кутка, из паспортного стола, или из вытрезвителя, что улучит, пока я повернусь к нему спиной или сниму намордник… А он хвать меня монтировкой по башке, либо вцепится зубами в кадык, либо прострелит руки-ноги и начнет пытать до полного катарсиса отмщенной души. В реальности же, я ему, вместо этого, даю прощальный пинок, он уходит, побитым… и жажда мести, или, там, жажда тем или иным способом доказать свою состоятельность, свое превосходство, переполняет все его существо… Но… но… но. Чтобы доказать или отомстить, нужно поступиться привычками и пороками сегодняшнего дня, или обуздать их на время, дабы не мешали достичь только что поставленной цели… Ан глядь — пивной ларек на пути, или спать захотелось, или срать, или к Нюрке под бочок… или там, к Мэри, к Джюльетте… И всё! И весь душок из него вышел! Дом построить, врага убить, язык выучить, песню придумать — завтра, а мордой в корыто, а потом в лужу — сегодня. Такого — топчи не хочу! Да, бывает в жизни всякое, и даже червь способен пожрать полубога, если судьба разрешит. Ну, так в нашем деле и это нам на пользу идет. Он скулит и мечтает о моей крови… и эти сладостные мечты, имеющие микроскопическую вероятность сбыться, заменяют ему самую месть. До самой его смерти. Но это все лирика, сопутствующая делам. Где?.. У нас на службе, в бюро взаимодействия с мафией «… Три тысячи рублей посулил ему Федор за невеликий труд, поправку принял — а заплатить не успел, ибо словно ураганом сдунуло его в Монголию на длительную командировку в составе правительственной делегации! Да не краткой представительской, а членом полновесной рабочей группы! Нечто важное, связанное с долгосрочными ураново-золотыми перспективами, где требовалось во что бы то ни стало опередить и обштопать конкурентов, америкосов и китаезов, причем на всех фронтах — массмедийных, производственных, взяточных… Это месяца на два, если не дольше. Поскольку Федя боец всего лишь информационного фронта, ему якобы твердо посулили, что отпустят гораздо ранее других членов рабочей группы, а взамен зашлют москвича-газетчика, какого-нибудь авторитетного желтого комсомольца… Тяжел Федя на подъем, ленив на поездки, где отнюдь не он командир, где ему самому, как встарь, придется добывать и писать материал, плюс жена недовольна, и с любовницей наметились какие-то острые заморочки (Лук не любопытствовал, Федька сам пожаловался мимоходом на «военно-полевую жену», сотрудницу своего издательства, однако сочувствия от Лука не снискал), но чуть ли не сам Сурков его попросил… или кто-то в этом роде, из временно окопавшихся там, на высотке, за зубчатыми стенами Кремля… Эпоха высоких технологий позволила бы Луку отыскать господина Медведенко даже и в Улан-Баторе, но… Во-первых, несолидно, а во-вторых — пока статья не выйдет, не принято требовать расчет, хотя он не автор и свое дело завершил сполна… Тем более, что гонорар такой… что называется, «черно-бурка», по расчетным ведомостям не проходят, с кого прикажете спрашивать, в отсутствие главного? А статья так и не вышла. Три тысячи — невелики деньги, но Луку без них очень грустно!

Вспомнилось Луку исследование, над результатами которого одобрительно гоготала другая редакция, почти в полном составе, во время чтения вслух, но там вообще денег не заплатили, а выводы уже давали от себя, в репортажах и так… Через неделю-другую Луковский инсайт превратился в апокриф, который, оказывается давным-давно всем известен, еще пять-десять-пятнадцать лет назад, в зависимости от наглости вспоминателей. Это была отличная, остроумная догадка, многими присвоенная и никем не опровергнутая… «…потому что мне нравится совершать бесполезные открытия, и, кажется, я сегодня сделал одно прелюбопытнейшее, а именно — раскрыл тайну распальцовки.

Все вы помните истории, анекдоты и фильмы про новых русских, где они ходят с растопыренными «козами», в двери пройти из-за этого не могут…

Вот, а откуда эта мода пошла? Из-за рубежа, равно как и пальцы в колечко — «о`кей», и большой палец оттопыренный над кулаком — «ништяк» и средний отогнутый вверх палец — матерный посыл.

Из Штатов, в чем я убедился, посмотрев голимую голливудщину, а кроме того, отличный сериал «Клан Сопрано», плюс неплохой фильм «Бронксская история», с Гандолфини и, соответственно, Палминтери в главных ролях. Там, в событиях начала шестидесятых, конца девяностых, бронксские и нью-аркские гангстеры в междусобойных беседах постоянно размахивают классическими «козами»… НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ОТКРЫТИЕ, коллеги борзописцы, а лишь подход к нему, ибо резонно задать вопрос: они-то, западные, с какой целью держали свои фингеры подобным образом? Так вот, я присмотрелся и сделал заявку на открытие: они держат кисти рук так, чтобы — не дай бог! — «братанам» не показать в беседе средний палец! Именно!

Взгляните, и узреете: они поджимают в кулак средний палец, а безымянный сам «наклоняется» и в растопырке остаются только мизинец, указательный и большой пальцы — все безобидные, неоскорбительные.

А наши черноземные «новорусы», известные любители подражать шикарной киношной жизни заокеанских брателлино — бездумно переняли три пальца врастопырку, просто как моду на красные пиджаки…»

Носки следует снести в ванную, в специальный противообонятельный полиэтиленовый мешок… наполовину полон мешочек-то, и все равно уже ароматен, стирать пора… И чайку с лавашом! Может, кофе? Нет, кофе под лаваш невкусен. И лаваш под кофе тоже отнюдь не лакомство. Сидел бы Валерка Меншиков в гостях — тогда бы, конечно, тяпнули бы заварного, как положено — и лаваша не надо, за хорошим-то разговором… Кстати говоря, у Валерки можно было бы попытаться выяснить… так… в одно касание… насчет… реалий… «Калошный цех» и «калошники» — это семантически очень близко… И, по всей видимости, не только семантически. Впрочем, чихать ему на все эти страсти по Бонду и Берии… Можно было бы одеться и сгонять в ближайшую лавчонку, взять клок протеина, типа недорогой курятины, грудку, например… Лук втянул живот поглубже и заглянул в пыльное зеркало, стоящее прямо на батарее отопления, над кроватью: какой кошмар! Вот, говорят, что глупость, как и любая нечистая сила, в зеркале не отражается. Еще как отражается! Жирнобокая такая! Не лаваш, а поллаваша! И то много будет. И никаких «одеться и сгонять»! Лучше присесть к компу и прошерстить написанное утром… Что там почта? — Пусто.

— Алё?.. Да, я. А-а, Витя, здорово. Чего?.. Да… конечно, «лоткую» помалу… Что? Не-е, какие, на хрен, серии, какие сиквелы-приквелы-фанфики?! Ты же знаешь: аннотацию, там, сотворить, статью проверить — еще так-сяк, а это — нет, я же только свое пишу. А что за серия, о чем там?.. У-у, точно не подхожу. Угу, тогда успехов! Нет, даже не в курсе, ну, Генке попробуй позвонить, он заказы любит… Взаимно, пока!

Поденщикам, или, как их еще называют в книжном бизнесе, «лоткам», хорошо: им заказали фэнтези про изнасилованного эльфа-сироту, либо попросили наструячить мелодраму про онкологически подозрительного принца на белом коне — (У тебя есть что-нибудь в игровую серию «Шуттер»? Или еще что-нибудь такое трендовое?.. Да, все еще тренд, так что возьмем, если есть. А вот славянские ниндзя уже не в теме, смело в корзину швыряй и даже не перелицовывай! Сейчас «богатые плачут» — снова в самом что ни на есть топе!) — лотки исполняют заказ строго по теме и очень шустро: месяц — роман, еще месяц — еще роман, и, взамен, нескончаемый золотой ливень из медяков и сребреников… К черту, это чужое. У настоящего художника, созидателя, чье творчество не связано тупыми рамками ширпотреба, заказухи и безвкусицы, деньги всегда стоят на втором плане. На первом — их отсутствие. Нет, сегодня на первом — Париж! Обязательно в Версаль, там он обойдет по периметру весь канал… или пруд, как он там называется… в общем, водное пространство, в полях за дворцом, где простой турист редко бродит. Не забыть забраться на небоскреб «Монпарнас», куда в прошлый раз не успел. И ту чертову забегаловку в Латинском квартале непременно отыскать, ибо нигде больше такого лукового супа не готовят! Ах, если бы название вспомнить!.. А потом уже, счастливым и свежим, вернуться в город Питер, гораздо более обыденный, нежели город Париж, но ничуть не менее любимый, и продолжить неравную битву с драконом о четырех головах, имя которым Вечность, Безвестность, Бедность и Лень! К лавашу можно будет сварить луковицу, она почти без калорий. Комфортнее всего гению живется в памяти благодарных потомков.

Радоваться лету и солнышку у нас, в Петербурге, все равно, что пить воду китайскими палочками. Кажется, что вот только подкрались белые ночи — а уже июль три недели как закончился, впереди осенняя слякоть, потом зимняя слякоть, потом весенняя… Впрочем, на природе, на своем садово-огородном участке, в любую пору хорошо, были бы свет, вода и отопление. И надежный транспорт до города.

Пассажиров в пятничной августовской электричке битком, при этом все окна закупорены по-зимнему, наглухо, наверное, для того, чтобы людям проще страдалось. А электричка опаздывает против расписания, больше стоит, чем идет… Спрашивается, чего она стоит??? Ну, объясните людям по громкоговорителю причину! В каждый вагон ведь проведена селекторная связь!.. Нет, молчат. И вот, некий отставной пассионарий — сразу видно, что из убежденных дачников, — не выдержал, заругался длинно, по-флотски, да как хрястнет черенком лопаты в окно! — Двойные окна и раскрылись неровною дырой, почти всеми осколками наружу. Народ, конечно, загалдел, завозмущался, особенно те, кого куски стекла, упавшие внутрь вагона, могли задеть и едва не задели, но, по счастливой случайности, все остались невредимы, никто не пострадал ни телом, ни духом, зато через пробоину щедро пахнуло свежим воздухом, летним, трепетным, ароматным, аж сквозь весь вагон живительный ветерок прошел. Да еще и поезд набрал, наконец, скорость, нагоняя отставание, подбавил вентиляции.

Если бы это случилось зимой, или в дождь, того мужика-освободителя вполне могли выкинуть на рельсы, вслед за выбитым стеклом, однако стоял август, не просто теплый, но дивный жаркий, на удивление мягкий, с неутомительными, почти всегда ночными, дождями, с чистым дневным небом. Грибов завались, ягоды уродились все — лесные, луговые, садовые, июльские, августовские… В огородах под грядками корнеплодов столько скопилось-затаилось, что складывать будет некуда… А тут еще и яблоки зрели, угрожая невиданным урожаем варенья, джемов и сидровой самогонки… Какой день, ах, какой день, даже обидно такой в дороге-то проводить! Поезд три часа идет — и все ни единого облачка до самого горизонта. Короче говоря, пассажиры хватили кислороду вдоволь, задышали ровно и постепенно угомонились, утихли: кого в сон потянуло, кто в чтение погрузился, кто в плеер, кто в телефонные игры. Покопаться в рюкзаках да в сумках — и «неты» с «ноутами» бы нашлись, но тесно в вагоне для них, даже без мышек — не пристроить толком. Те, кому выпало сидеть у разбитого окна, некоторое время развлекали себя тем, что расшатывали и удаляли из прорезиненных оконных десен оставшиеся куски стекла, немедленно выбрасывая их наружу, прямо на железнодорожное полотно; действовать приходилось аккуратно, ибо кривые и острые стеклянные осколки только того и ждали, чтобы воткнуться в неосторожные пальцы и ладони, порезать, располосовать… Но сего развлечения хватило хирургам-любителям едва ли на два недлинных перегона между станциями, а потом, когда опасный оконный мусор иссяк, успокоились и они.

Мишке радостно возвращаться домой, как бы на вторые каникулы, тем более, что родные пенаты пленят его ненадолго — через десять дней лето заканчивается… А там снова лицей-интернат для юных одаренных физматов, собранных на учебу со всей России. Выпускники прежних лет именуют сие высокоученое заведение альма-матер, в знак уважения и любви, учащиеся питомцы в общем и целом тоже его любят, но зовут несколько иначе: «Тюрьма народов», впрочем, для них нет в этом «зловещем» прозвище ничего трагического и страдательного, ибо еще с советских времен повелось так его величать. Почему именно тюрьма народов? — а никто уже и не помнит. Аббревиатура официального названия лицея: РМФЛ (Российский межрегиональный физико-математический лицей им. Магницкого, а раньше был Российский центральный — РЦЛФ), учиться в нем почетно и довольно интересно. Предки гордятся на весь поселок таким гениальным сыном, еще бы!

Мишка специально не писал им и не звонил последние три недели, а они, кстати, тоже с конца июля примолкли, что странно и зело удивительно для родителей. Неужели обиделись на Мишку за его невнимательность? Ничего, не беда, у него превосходных отговорок полно, убедительных, как закон всемирного тяготения, плюс подарки всем понапокупал, на летние заработанные: и отцу, и матери, и матери отца — бабке Люсе, что с ними живет, и сестренке Надьке, и даже кошке Дашке пакетик сухого корма. От нечего делать, Мишка начинает вникать в содержание купленного в уценке покетбука — редкостная скукотень… Но выбросить пожадничал… Где-то в рюкзаке анекдоты были…

Дни все еще длинные, сумерки по-летнему тягучие, только нынешним вечером и думать нечего к друзьям нагрянуть… дабы оттянуться с ребятами по-взрослому… — нет и еще раз нет: сегодня тихий вечер в трезвом семейном кругу, сегодня предстоят подробные, однако, тщательно процеженные через сито разума, рассказы об интернатовском житье-бытье, а его, Мишки, главная почетная обязанность — поедать, не прерывая болтовни, домашние деликатесы, жевать и чавкать, на радость умиляющимся родичам. И опять рассказывать с набитым ртом об успехах в учебе, о граде Питере, о друзьях — ну, в общем, обо всем том и именно так, как предки хотят услышать. В принципе, на один раз — тоже неплохое времяпрепровождение, а ребята никуда не денутся, подождут до следующего вечера. Даже и не подождут, а просто услышат его и увидят, и обрадуются де-факто, потому как заранее никто не осведомлен о точной дате его приезда. Просто знают, что нагрянет на несколько дней перед учебным годом.