Чтение онлайн

Но вы можете себе представить, как она после этого выглядела! Лицо, волосы, одежда, ноги – все было в земле. Вот в таком виде мы вышли из птичника и сразу же наткнулись на сеньора Амбрузиса, который как раз заходил в дом! Естественно, первым делом он начал кричать. Его услышала Ева, которая читала в беседке, и сразу же побежала спасать сестер.

– Ладно-ладно, дядя, не кричите, все это легко поправить, – спокойно сказала она ему и принялась отряхивать одежду на девочках.

Но я видел, как Ева при этом побледнела, ожидая того, что случится. Она отстегнула и свернула передники малышек и повела их домой через заднюю дверь.

– Глупые, глупые девчонки! – сердито шептала она им. – Почему вы меня не позвали на помощь?

Лиза ревела в три ручья. Анна не ревела, но растеряла свой боевой дух и напористость. Когда мы зашли в подвал, Ева сразу же раздела двойняшек, сняла даже носки и туфли и знаками показала тетушке Ирине, чтобы та ничего не говорила, а забрала испачканную одежду. Потом девочки в одних нижних сорочках и босиком бегом поднялись на третий этаж, где были детские комнаты, и Ева отправила их в ванную. Я сидел снаружи и ждал. Но буквально через несколько минут послышался сердитый голос госпожи Васиотакис:

– Анна, Лиза! Где вы?

И потом сразу:

– Ева! Ева!

В ванной с шумом лилась вода, но Ева натренированным ухом услышала голос матери и выскочила в коридор, красная и очень сердитая.

– Да, мама? – сказала она как можно более спокойным голосом.

– Пусть девочки сейчас же спускаются ко мне!

– Мама, они немного испачкались, я их сейчас мою. Я сразу же приведу их к тебе, когда они оденутся.

– Почему они испачкались? Кто им разрешал идти на птичий двор? Веди их вниз как можно скорее! – приказала госпожа Васиотакис сердитым голосом.

– Да, мама, конечно.

И Ева вернулась в ванную.

– Сеньор Амбрузис уже успел нажаловаться, – сказала она девочкам, растеряв в порыве гнева все остатки уважения к своему лысому дядюшке. – Теперь вам достанется, глупые девчонки…

Ева закрыла дверь, и я не услышал окончания ее речи. Когда двойняшки вышли из ванной, одетые во все чистое, с еще влажными, аккуратно расчесанными волосами, они выглядели как намазанные маслом мыши.

Девочки спустились вниз. Сеньор Амбрузис сидел за столом, развалившись в кресле, и улыбался так, что открывались все его длинные, желтые, позолоченные зубы. Он с удовольствием потирал руки, пока госпожа Васиотакис ругала двойняшек, а они, бедняжки, раскрасневшиеся, слушали ее испуганно, низко опустив головы.

– Я вам запретила собирать яйца… – говорила им мама.

– Потому что птичьи гнезда всегда полны насекомых и микробов, – перебил ее сеньор Амбрузис, и его улыбка стала еще шире.

– Я же говорила вам, что без разрешения вообще нельзя заходить в птичник… – продолжала мама.

– Ведь там в частицах земли обретаются птичьи педикулиды, что вдвойне опасно для здоровья, – снова перебил ее сеньор Амбрузис.

Тут уж не выдержала даже терпеливая госпожа Васиотакис.

– Дорогой Амбрузис, говори хотя бы «пыль» и «вши», чтобы дети тебя понимали, – заметила она, рассмеявшись.

– К чему это? Почему эти отроковицы не знают, как использовать другие, более правильные слова… – начал господин Сарделидис.

Когда разгорелся спор между ним и сестрой его жены, Ева знаком показала девочкам, что они могут идти. На этом выволочка была окончена. Но наказания было не избежать. Весь вечер малышки просидели запертые в классе и всё чему-то учились и учились. А за ужином ни одной из них не дали фруктов. Потом об их проделке узнал отец, увидел раскопанный выход для куриц и перекошенную проволочную дверцу и тоже их отругал. Ох, как я ненавидел этого злого, противного, невыносимого Сарделидиса! Он никогда не упускал возможности нажаловаться матери на детей. Он говорил ей, что они «погрязли в отвратительной и устрашающей нечистоте», что они «неусердные, обленившиеся неучи», что они «непременно падут жертвами тифа или столбняка». Он не успокаивался до тех пор, пока госпожа Васиотакис не вызывала к себе детей и не отправляла их в класс заниматься. Вот тогда он оскаливал все свои зубы в улыбке и, потирая руки, говорил:

– Они не понимают, несчастные, сколько опасностей их подстерегает!

Даже Ева не могла ему угодить, потому что она читала «разрушительные для морального облика произведения», вместо того чтобы «проводить время за изучением Нового Завета и душеполезных книг». Ух, как я на него злился! Я хотел спросить его: разве он не читал сказки, когда был маленьким и жил в деревне? Неужели он никогда не возился в земле, пока еще был жизнерадостным ребенком с волосами на голове? Хотя ребята говорили, что он никогда не был маленьким и никогда в жизни не играл и не смеялся. Что он родился старым, лысым и ворчливым. И кажется, я готов был им поверить.

Ева его не любила. Христос всегда слушал его с иронической улыбкой на губах, но никогда не перебивал, как человек, который считает себя выше собеседника и предоставляет ему самому распутывать клубок сложных мыслей и идей. Когда тот замолкал, Христос, ничего ему не отвечая, начинал говорить о другом. Даже у госпожи Васиотакис иногда заканчивалось терпение, особенно когда он начинал пугать ее болезнями.

– Типун тебе на язык, братец Амбрузис! – в ужасе говорила она ему.

А Мицос постоянно бунтовал. Как только за господином Сарделидисом закрывалась дверь, он говорил:

– Матушка, как ты терпишь этого зануду? Ты никогда и слова ему не говоришь, чтобы намекнуть, как он всем нам надоел со своими теориями!

– Ну что ты, что ты, сынок, – говорила она ему со своей вечной добротой. – У нас у всех есть недостатки. Мы все должны учиться терпеть странности окружающих. А если мы не будем терпеливы, как окружающие смогут выносить нас самих?

Тогда Мицос смеялся и обнимал мать.

– У тебя ангельское терпение, матушка, – говорил он ей. – У нас его нет, и могу сказать тебе точно, наш дядя – невыносимый человек!

Мицос был главным бунтарем в нашем доме.

– Это у него критская наследственность, от отца, – вздыхая, говорила терпеливая госпожа Васиотакис.

Очень аккуратный и внимательный к своей внешности (всегда казалось, что он одет с иголочки), он тем не менее восставал против «установлений», как он сам выражался. Он очень любил свободу. Ему нравилось лежать на диване и дремать в летнем послеполуденном зное. А мама всегда начинала волноваться и просила его положить себе под голову какую-то кружевную тряпочку, которую она называла «антимакассар».

– Мама, не обижайся, но убери его, прошу тебя, он натирает мне шею.

– Но как же так, сынок, ты ведь испачкаешь кожаный диван.

– Что ты, мама, я моюсь каждое утро.

– Но это же не мешает…

– Нет-нет, матушка, мешает.

– Ну что за ребенок! Маленьким ты был гораздо послушнее.

Мицос снова смеялся и целовал матушкину руку.

– Наряди меня снова в младенческое платьице, – ласково говорил он ей, – и увидишь, что я стану самым послушным мальчиком на свете.