Чтение онлайн

– Ступай же, – прибавил он, – мой благородный служитель, и да дарует небо мне возможность скоро наградить твои честные услуги!

– И я сам назначу цену их! – подумал изменник, выходя из жилища своего родственника. – Скоро я насыщу свою месть и гордая донья Кармен раскается в своем презрении. Мавры созрели для возмущения, и я сделал каждого из них твоим смертельным врагом. Еще три дня и я превращу белый бурнус твой в кровавый саван!

Грамота, к которой слишком доверчивый эмир приложил печать, не читав ее, содержала в себе совсем другое, нежели предписание о высылке мавров из Каджиара. Эль-Газиль написал в ней смертный приговор себе и знатнейшим друзьям своим, которые еще колебались вступить в заговор. Грамота эта, написанная в двусмысленных выражениях, гласила, что благо общее и воля эмира требовали немедленного и слепого повиновения, что Эль-Газиль и его свита будут проезжать через Каджиар скоро после получения предписания и что должно воспользоваться сном их, чтобы устранить всякое сопротивление.

И в самом деле, на другое же утро Эль-Газиль, сопровождаемый многочисленными всадниками, отправился в Каджиар, стараясь везде разгласить, что послан туда Бен-Гумейей. Планы его поддерживали верные помощники, которые, отправившись вперед, уведомили Абен-Абу о возмущении, готовом вспыхнуть, и убаюкивали его надеждой, что он займет место низверженного эмира.

Каджиарский каид пришел в странное недоумение. Он был благороден и прямодушен и мысль о малейшей низости производила в нем отвращение, а потому неожиданное известие о заговоре перепутало все мысли его. Но несмотря на свои добрые качества, он не был лишен гордости и честолюбия. Обвинения, со всех сторон приносимые на эмира заговорщиками, подействовали несколько и на него, он хотел бы иметь ясные доказательства, чтобы почесть себя свободным от данной присяги: смертный приговор над Эль-Газилем и его друзьями как громом поразил его.

Абен-Абу сидел, пораженный ужасом и печалью, в своем саду, помышляя об этой неимоверной новости, когда услышал топот лошадей: это подъезжал Эль-Газиль. Он вошел со спокойным видом и подошел, чтобы обнять каида. Но Абен-Абу отступил в ужаснейшем смущении, увидев перед собой человека, которого строгое повеление эмира приказывало погубить. Воспоминание о многолетней дружбе с Эль-Газилем и взаимных услугах делали положение его еще горестнее. Смущение было так сильно, что Эль-Газиль, хорошо знавший причину его, сам был озадачен и с минуту думал, что пошел слишком далеко и приготовил себе серьезную опасность.

– Святым именем пророка! – воскликнул он. – Что смущает так сильно дух твой?

– Ничего, – отвечал Абен-Абу, – ничего совершенно… неожиданность твоего приезда.

– А! Ты, без сомнения, не ждал моего посещения, но я послан в Каджиар по повелению нашего достославного эмира…

– И… ты знаешь, с какой целью?

– Какое мне дело? Он повелевает, я повинуюсь, притом же, я должен узнать от тебя цель моего таинственного назначения.

– Как! Эмир ничего не сказал тебе о нем?

– Ни слова, но я полагаю, что меня предупредило послание, которое вовремя уведомит меня о моей обязанности.

Абен-Абу отвернулся, чтобы скрыть чувства, его подавлявшие. Эль-Газиль продолжал, не замечая, по-видимому, ничего: «Бен-Гумейа приказал мне провести ночь в Каджиаре с 30 всадниками, меня сопровождающими, и прибавил, что на другой день воля его будет исполнена».

– Какая отвратительная скрытность! – воскликнул каид. – И неужели ты совершенно не знаешь намерений эмира?

– Решительно не знаю, пока тебе не угодно будет объяснить их.

Абен-Абу достал грамоту и подал ее Эль-Газилю. Тот пробежал ее, не мигнув даже глазом, и спокойно возвратил каиду, сказав только: «Давно награждает так милостивый владыка вернейших слуг своих, это хорошее средство отделываться от признательности. Но допустишь ли ты совершиться подобному акту утеснения? Уже ли ты сделаешься слепым орудием исступления Бен-Гумейа».

– Что могу я сделать? – сказал, опустив голову, губернатор Каджиара.

– Разве ты не знаешь, – возразил Эль-Газиль, – что Бен-Гумейа уже более ничто, как переодетый испанец, и что он явился вымаливать у нас корону единственно для того, чтобы удобнее продать нас христианам, веру которых принял. Бен-Гумейа знает мою преданность делу нашей злополучной отчизны, он знает, что я употреблю все средства для уничтожения его коварных замыслов. Вот почему, вероятно, наскучив моим прямодушием и присутствием, он счел удобнейшим избавиться от того и от другого убийством.

– Кто бы мог когда-нибудь подумать это! – сказал Абен-Абу.

– Да разве доказательство не в руках твоих? – прервал Эль-Газиль. – Разве ты отныне не должен ждать всего?.. Сегодня приносят в жертву меня, завтра, быть может, придет твоя очередь. Только помощь неба и великодушная и быстрая решимость могут спасти нас и отчизну.

Слова Эль-Газиля заключали в себе такое сильное и глубокое убеждение, что они поколебали каида. Продолжение разговора этого довершило дело, начатое страхом. Мысль о гибнущем отечестве явилась губернатору и преследовала его в продолжение всей бессонной ночи. Ему казалось, что он слышит тайный голос, повелевающий ему присоединиться к недовольным и взяться за оружие для блага народного. Наутро, он решился безвозвратно.

– Хорошо, – воскликнул Эль Газиль, – но не надо ограничиваться пустыми словами. Время дорого: каждый час, потерянный нами, может упрочить счастье изменника, низвергнем тирана, нас угнетающего!

Вскоре возмущение сбросило маску и открыто пробегало по улицам Каджиара, сзывая всех к оружию и объявляя Бен-Гумейа лишенным престола, но Абен-Абу отказался принять начальство над бунтовщиками. «Если гибель тирана, – сказал он, – необходима, то я слишком люблю свое отечество, чтобы защищать эмира, но не хочу принять на душу участия в его убийстве. Бен-Гумейа близкий родственник мой и не моя рука должна поразить его».

– Мы уважаем твои доводы, – сказал жестокий Эль-Газиль, – оставайся здесь, найдется еще довольно добрых мавританских мечей, чтобы в законной войне снести голову нечестивцу, торгующему остатками благородного народа.

Между тем, крики людей, которые вооружались и спешили построиться в ряды, раздавались со всех сторон. Эль-Газиль явился посреди них и выбрал 300 отборнейших воинов, которые должны были сопровождать его до Андаракса, где жил Бен-Гумейа. На пути присоединился к нему еще отряд турков. Эль-Газиль объяснил им, как важны для успеха величайшая осторожность и благоразумие, чтобы избегнуть подозрения и сопротивления войск, находившихся в Андараксе. Наставления его имели полный успех.

Бен-Гумейа, уверенный, что прибытие этого отряда есть следствие грамоты к Абен-Абу, приготовлялся к принятию этих преданных ему людей. Ворота городские отворились перед новоприбывшими, которые стали в боевой порядок на площади Базара. Подтвердив подчиненным офицерам не предпринимать никаких враждебных действий, не получив от него знака, Эль-Газиль отправился в жилище эмира.

Измену его встретил самый радушный прием.

– Чем возмогу я когда-нибудь наградить столько ревности и деятельности? – спросил Бен-Гумейа, прижимая к груди своей изменника.

– Человеку, – отвечал холодно Эль-Газиль, – который заботится об истинной пользе отечества и государя, не следует никакой награды.

– Сколько воинов привел ты из Каджиара?

– Трехсот мавров, преданных мне душой и телом, и подкрепление из турков, которых двойное жалованье сделает надежными защитниками.

– А что делает Абен-Абу?

– Некоторые меры предосторожности, необходимые на время отлучки, задержали его, но я надеюсь, что он скоро прибудет с сильным отрядом. Сегодня же мы можем занять все посты, охраняющие твое жилище.