Чтение онлайн

Мулей-бу-Хамуд, которому испанцы возвратили корону Тлемсена, согласился на плату ежегодной дани в 12 лошадей и 12 000 червонных.

Христианская Европа вздохнула на минуту свободно. Но не вся кровь Барберуссы пролилась мечом Гарсиа де-Тинео. Гончар Хеир-Эддин, наследник брата и счастливее его, готовился быть победителем Карла V, правой рукой турецкой империи, равным Франциску I и союзником этого короля-рыцаря.

Узнав о поражении при Эль-Калаа и о трагической смерти Харуджи, Хеир-Эддин был крайне обеспокоен, ему казалось, что победоносные испанцы уже у ворот Алжира и спрашивал у самого себя, не обеспечить ли себя немедленным бегством с остальными турками и 22 кораблями, составлявшими алжирский флот. Но смелые советы офицеров и еще больше, быть может, тайное предчувствие славной будущности, вскоре переменили его нерешительность на непоколебимую волю подчинить себе события. Опомнившись от первого ужаса и призвав ту энергию и настойчивость, которые выказывал беспрерывно в продолжение всей остальной жизни своей, он с замечательной деятельностью принял меры, необходимые для упрочения за собой Алжира. Он усилил гарнизон касбы и фортов, оберегал себя самого с необыкновенными предосторожностями, привлек к себе мавров и турков удачно рассчитанными обещаниями, и старался управлять ими с величайшей кротостью и справедливостью. Когда он собрал таким образом вокруг себя число приверженцев, достаточное для исполнения своих замыслов, ему вдруг загрозила страшная атака.

После удач при Тлемсене, испанский губернатор в Оране должен был бы воспользоваться своими успехами и немедленно идти к Алжиру, но он боялся перехода в 80 миль между народами незнакомыми и враждебными христианам. Однако же дон-Карлос, узнав в одно время о смерти Харуджи и о возвышении Хеир-Эддина, понял, что победа его войска будет бесполезна и Испания успокоится только тогда, когда он, овладев Алжиром, сделает его наблюдательным постом для обозрения всех путей Средиземного моря. Гуго де-Монкада, вице-король Сицилии, прославившийся во многих войнах, получил приказание собрать армию в 4000 или 5000 человек, и добыть нужное число кораблей для экспедиции, успех которой казался несомненным молодому испанскому государю. Монкада, наученный неудачей Диего де-Вера, собрал отборных солдат, привыкших к трудностям и опасностям войны, и присоединил к ним волонтеров из оранского и бужийского гарнизонов, людей, которых уже не удивлял странный костюм мусульманских пиратов и еще более странная манера их сражаться. При первом известии о приготовлениях Монкады, новый султан алжирский увидел, что все умы объяты страхом и недоверчивостью. Испанский полководец, прибытие которого угрожало его могуществу в самой колыбели, уже не раз доказал пиратам тяжесть своего меча, и когда он явился перед Алжиром 17 августа 1518 года, жители подумали, что для них все потеряно,

Около вечера, испанский флот бросил якорь при устье Узд-Хароча. Прежде высадки, Гуго де-Монкада потребовал через парламентера, чтобы Хеир-Эддин отпер ворота, не покушаясь на бесполезное сопротивление, и грозил ему, в случае неповиновения, судьбой, подобной судьбе Харуджи. «Дети пророка не страшатся смерти, – отвечал Хеир-Эддин испанскому офицеру. – Скажи тому, кто прислал тебя, что брат мой Харуджи и храбрые воины, разделившие его славную судьбу, которых вы считаете мертвыми, в сущности живы, ибо они наслаждаются на лоне Предвечного совершенным блаженством. Бог доволен их ревностью к Его святой вере и теперь осыпает их щедротами. Они обитают в небесных дворцах, великолепия которых не может представить себе самое пламенное воображение, они прогуливаются в тени вечнозеленеющих садов, орошаемых всегда прохладными и прозрачными реками, ложе их разделяют вечно юные девы. Словом, ничего не достает к их высочайшему блаженству, и это блаженство – награда за кровь, пролитую ими за дело Господне. Воодушевленные таким же духом, мы ищем только случая сразиться с неверными, потому что победа, если угодно будет Богу, увенчает наши усилия, или же мы соединимся со своими братьями и разделим с ними радости и блаженство небесного жилища. Приглашаем вас соединить против нас все воинские средства, но чего бы вы ни делали, знайте, что пока в Алжире останется в живых хотя один турок, вы не проникните в него. Меч решит скоро, кто из нас более заслуживает владычествовать над морем, или же, лучше сказать, Господь сам сделается нашим судьей!»

Этот гордый ответ возбудил насмешки испанцев, и Гуго де-Монкада, уступая рвению своего войска, в тот же вечер высадился с 1500 человек и расположился лагерем на холме, владычествовавшем над окрестностями Алжира, между тем, как флот его запирал рейд. Гуго де-Монкада немедленно хотел пробить брешь и штурмовать город, но начальник артиллерии сильно оспаривал это мнение в военном совете и предлагал не начинать наступательных действий, пока не прибудут арабы, которых тлемсенский султан обещал прислать для удержания в бездействии племен Метиджской равнины и горцев Атласа, которые появлялись уже в значительных массах на окраине равнины. Члены единодушно одобрили боязливую осторожность Рейберы и главнокомандующего, не смели взять на одних себя ответственность за успех или неудачу. Шесть дней протекло в совершенном бездействии, после чего, вместо подкреплений, обещанных тлемсенским султаном и все еще не приходивших, армия с ужасом увидела, как поднялся северный ветер, который, крепчая с часу на час, вскоре превратился в страшную бурю. Корабли, бросаемые один на другой, разбивались в щепы. Тщетно матросы испускали крики отчаяния, заглушаемые бурей, напрасно простирали руки к берегу, со слезами прося о помощи, которой никто не мог подать им. Двадцать шесть кораблей были брошены на берег у мыса Каксина и 4000 человек погибли в этот страшный день. При этом бедствии Хеир-Эддин выходит из Алжира, становится во главе бесчисленной толпы арабов и атакует лагерь, расположенный на холме. Испанцы отступают, но только с величайшим трудом и значительной потерей достигают берега. Здесь, оборотясь спиною к морю и защищаемые несколькими возвышенностями почвы, они выдерживают последний страшный напор. В это время буря, продолжавшаяся целые сутки, несколько утихла, главнокомандующий воспользовался этим, чтобы поспешно посадить остатки своей армии на уцелевшие корабли. Но едва эскадра вышла в море, как буря возобновилась и выбросила на берег галион, нагруженный артиллерией, порохом, ядрами, с солдатами и несколькими значительными офицерами. Мавры, столпившиеся на берегу, бросились на корабль и пытались овладеть им, но испанцы, поощряемые отчаянием, два дня защищались против мавров, имевших только стрелы и пики. Еще несколько часов, и они были бы спасены, потому что испанские галеры, услышав шум битвы, возвратились по прекращении бури к берегам, чтобы постараться спасти кого-нибудь. К несчастью, подошел турок с белым флагом и от имени Хеир-Эддина предложил этим мужественным солдатам свободу, если согласятся уступить корабль свой, и начальник экипажа, видя, что боевые припасы почти истощились и не надеясь ни на какую помощь, согласился на предложение, в котором не видел ничего подозрительного. Его и солдат привели к Хеир-Эддину. «Обязаны ли в вашей земле, – спросил Хеир-Эддин, – благородные люди держать данную ими клятву?» – «Под опасением стыда и даже наказания, смотря по важности проступка!» – воскликнули все дворяне. «В таком случае, – возразил Хеир-Эддин, – я имею право велеть отрубить вам головы, чтобы отомстить за убийство турков, зарезанных Мартином Арготом в противность эль-калааской капитуляции, но я удостаиваю жалости презренных, недостойных гнева правоверного. Благородные из вас сделаются рабами моих служителей, и одни простые солдаты воспользуются обещанной свободой, чтобы они могли рассказывать в Испании, что Хеир-Эддин столь же милосерден, как страшен».

Катастрофа, уничтожившая часть испанской эскадры, сделалась для алжирцев источником богатства. Море, выкидывая на алжирский берег обломки кораблей, снабдило жителей множеством предметов, в которых они нуждались: железо, дерево, пушки, бочки с порохом, канаты и даже несколько уцелевших небольших судов, которые, брошенные волнением на мелководье, засели в песке, достались им.

В алжирских казематах в это время накопилось столько невольников, что Хеир-Эддин, опасаясь возмущения, обратился к оранскому губернатору с предложением выкупить их, но, не получив даже ответа, он так оскорбился молчанием испанского коменданта, что приказал убить несчастных. Их отвели в добром порядке на морской берег, у Баб-Азуна, как будто желая употребить на спасение потонувших кораблей, и когда они собрались все, турки бросились на них с мечом в руке, и из трех тысяч пленных только семьдесят четыре человека избегли резни, чтобы искать в волнах менее страшной смерти, но их поймали и заперли опять в тюрьму, потому что бесчеловечные палачи устали купаться в крови. Король испанский, уведомленный об этом отвратительном событии тотчас отправил галеру с 120 000 червонцев и с предписанием коменданту Пеньона немедленно исторгнуть из рук пиратов несчастных, оставшихся в живых, между которыми находилось несколько человек из первых фамилий Кастилии и Арагона. Но Хеир-Эддин, все еще гневаясь на неосторожное презрение, отказался от денег и просьб испанских депутатов. Еще 36 христиан вывели перед Морскими Воротами и казнили в виду гарнизона Пеньона, слишком слабого для того, чтобы воспротивиться таким жестокостям. Тела зашили в мешки с камнями и бросили в море.

Ободренный этими излишествами, за которые никто не мстил ему, Хеир-Эддин не знал более границ своим желаниям, он задумал новые войны и мечтал ни о чем меньше, как о покорении всей Северной Африки. Но как человек редкой ловкости, он сперва исполнил политический акт, одна мысль о котором была уже проблеском гениальности.

Понимая хорошо, что, несмотря на неожиданные милости фортуны, на свое необузданное мужество и средства воинских дарований, ему не доставало точки опоры, из которой мог бы извлекать беспрерывные пособия против возмущений подданных и нападений христиан, он задумал стать под покровительство Турецкой империи. Жертвуя интересами своей безопасности пустым блеском независимости, которую могла погубить малейшая превратность счастья, он стал придумывать средства уничтожить в памяти африканских народов, и даже в памяти своих соратников, воспоминание о своем низком происхождении и не очень почетном звании выслужившегося разбойника.

Несколько дней спустя после поражения Гуго де-Монкада, в то время, когда все торжествовали победу и после бесчеловечного убийства пленных, Хеир-Эддин собрал в касбе знатнейших жителей Алжира, муфтиев, имамов, законников, и сказал им следующую речь: «Теперь, когда мне не остается делать ничего более для счастья и безопасности города, я решился оставить вас и предложить мои услуги нашему верховному владыке, султану константинопольскому, столь славно занимающему сан наместника пророка. Оставляю посреди вас достаточное число храбрых воинов, которые поддержат честь Алжира на суше и на море. Народонаселение ваше увеличено значительным числом андалусских мавров, опытных в ратном деле. У вас есть оружие, корабли, снаряды всякого рода, чтобы с успехом пускаться на новые предприятия. Испанские христиане, эти постоянные враги нашей веры, слишком пострадали в последней экспедиции, чтобы решились скоро возвратиться на ваш берег. Нужны века, чтобы изгладить следы потерь их и уничтожить память о столь постыдном поражении. Когда я приехал к вам, на ваших стенах не было ни одной пушки, теперь, благодарение Аллаху, у вас их более четырехсот, которые, так сказать, сами неприятели привезли вам. Итак, приглашаю вас избрать между собой того, кого почтете достойнейшим управлять вами. Провозгласите его вашим султаном и присягните ему в верности и повиновении».

Ахмед-бен-эль-Кади, которого Хеир-Эддин сделал своим наместником в западных странах, и Мухаммед-бен-Али, которому доверил управление восточными землями, присутствовали также в этом собрании. Хеир-Эддин, продолжая речь свою, сказал: «Если вы будете в каком-нибудь недоумении и вам представятся трудные и важные вопросы, советуйтесь с законниками и с этими двумя храбрыми воинами, пользующимися моей доверенностью. С их советами, помощью их меча и при благословении Всемогущего, вы восторжествуете над всеми препятствиями».

Тогда встал один из знатнейших жителей Алжира, и, бросившись на землю перед Хеир-Эддином, сказал: «Государь, известие о твоем отъезде огорчает нас, или, лучше сказать, поражает, и одно разве насилие заставит нас согласиться на исполнение намерения, противного вашим желаниям и важнейшим интересам. Если мы низвергли врагов своих, то обязаны этим торжеством единственно твоей храбрости и мудрости. Твои блистательные подвиги посеяли в сердцах христиан страх и ужас, одно имя твое – наша защита. Пока ты останешься посреди нас, нам нечего опасаться неверных, но если ты покинешь нас, они, ничем не удерживаемые, явятся, может быть, для пролития крови правоверных, и пророк наш потребует у тебя некогда ответа у престола Всевышнего за нашу гибель».

Несколько торговцев присоединили свои мысли к этой речи и кончили тем же, умоляя Хеир-Эддина отказаться от своего намерения.

Сословие улемов (докторов закона мухаммедова) также делало ему свои особенные представления, и муфтий, глава их, сказал ему между прочим: «Твое присутствие, государь, необходимо для спокойствия и безопасности города. Ты единственный покровитель жителей и с твоей стороны было бы грешно покинуть их на произвол неверных, которые, без сомнения, ожидают только минуты твоего удаления, чтобы наводнить эту страну потоком немилосердных врагов. Ты намерен участвовать в экспедициях константинопольского султана против Румелии, – но ты ошибаешься, думая, что небо зачтет тебе это в заслугу в такую минуту, когда пренебрегаешь самой важной обязанностью своей. В Константинополе найдется тысяча человек, могущих заменить тебя, но здесь нет никого, кто бы мог занять твое место, и дело самое угодное Богу – остаться в Алжире, чтобы защищать его против неприятелей».