Чтение онлайн

«Матросы воспользовались этим моментом, чтобы спуститься с марсов, и вскоре бунт негров был подавлен. Сразу же после усмирения рабов были оценены потери, которые потерпел работорговец в результате всех беспорядков. Наибольшая часть негров были покрыты ранами; им приказали прыгать в море. Некоторые из них все равно остались бы калеками, а на лечение рабов ушло бы больше денег, чем можно было на них заработать, поэтому от них избавлялись, как от ненужного груза. Негры повиновались с радостью. Те, у кого не было на корабле родственников, бросились в море немедленно; те, у кого они были, задержались лишь на мгновение, чтобы обнять их, и исчезли в волнах.

К помпе! Качать воду! Этот крик несется с брига работорговца, стоящего на рейде вблизи Бурбона. Бушующее море грохотало в двух милях от берега, и выстрел из пушки на берегу требовал от кораблей, стоящих на рейде, травить канаты, чтобы не наскочить на берег. Невольничий бриг дал течь, и, несмотря на усилия восьми крепких рук, вода прибывала. После тщательных поисков удалось найти участок корабля, куда вода нашла себе доступ; порвавшаяся обшивка предоставляла широкое отверстие волне, которая врывалась через него в корабль с силой и шипением. Члены экипажа понимали, что если со всем усердием немедленно не взяться за работу, то опасность усилится и дело может принять скверный оборот. В одно мгновение весь экипаж занял свои места и ему удалось отойти подальше от злополучного берега, рядом с которым гибель казалась еще более неминуемой. Благодаря стараниям каждого матроса, команда почувствовала надежду. Покончив с одним делом, все начали откачивать воду. Но здесь их ждали непреодолимые обстоятельства: на палубу корабля, почти забитую водой, каждую секунду обрушивались высокие волны, сводя на нет эффект от помпы. Необходимо было решиться на отчаянный шаг: сбросить в море груз. Но такая попытка спастись тоже была весьма опасной и могла благополучно окончиться только чудом или в результате применения специальных мер предосторожности. Негры, которых надлежало сбросить в воду и которые никак не могли избежать такой печальной судьбы, должны были принести хоть какую-нибудь победу экипажу тонущего корабля в борьбе со стихией, дорого заплатив за это своей жизнью.

В спешке собрали всех членов экипажа и объявили им об этом плане действий, необходимость которого с каждой секундой становилась все ощутимее. Отвергнутый сначала некоторыми членами команды, он затем единогласно был принят тонущими моряками; и сразу все принялись за его выполнение. Несчастных негров выводили по двое из трюма под предлогом использования их как рабочей силы, и как только рабы оказывались на палубе, им связывали руки, привязывали к цепям на ногах ядра и бросали в море.

Как только капитан невольничьего корабля прибывает на африканское побережье, местные посредники сразу спешат ему навстречу. Рабы к этому времени уже доставлены на берег. Капитан сходит с корабля. Негры, отобранные для продажи, бредут по берегу длинной цепочкой, сгорбившись от усталости и страха, у каждого на шее надет длинный деревянный ошейник, ручка которого составляет в длину не менее шести ступней, а две его половины скрепляются у затылка деревянным штырем. После заключения сделки несчастных запихивают в трюм корабля, и страшно смотреть, сколько людей оказываются запертыми в душном помещении. Жестокость работорговцев и их жадность заставляют их заботиться, чтобы даже маленькое местечко не пропало даром. Здесь же покупаются и железные приспособления, которые служат для удержания рабов на цепи. В первую очередь, это приспособление в виде штанги, называемое рычагом правосудия, снабженное ножными кандалами. Каждая такая штанга имеет примерно длину в шесть ступней; она снабжена восемью парами кандалов для восьми рабов. Затем идет железный ошейник, закрепляемый с помощью болта; в нем есть два небольших отверстия, предназначенные для продевания в них колец цепи и фиксирования их наподобие висячего замка; ошейник служит для прикрепления рабов к длинной цепи либо на борту корабля, либо перед их отгрузкой на берег. Наконец, ручные кандалы на запястьях рук и специальные наручники, которые по желанию можно сжать с помощью винта и гайки таким образом, что пойдет кровь. Вот так обходятся с рабами во время их прекрасного путешествия по океану.

Когда корабль прибывает в порт, где должна проходить продажа рабов, негров быстро приводят в чувство, после чего на борт корабля поднимаются агенты, которые покупают партию рабов для третьих лиц, или же негров отводят на публичную площадь и там выставляют на продажу с молотка, как скотину. Покупатели их разглядывают со всех сторон, щупают и торгуются.

Сколько новых мучений, сколько тяжелой работы обрушивается на этих несчастных негров, как только они попадают в новые руки! Почти два года уходит у них на акклиматизацию в другой части света, в течение которых треть рабов умирает. Их не убивают, потому что за них заплачено золотом, но их бичуют и избивают, после чего несчастные негры все-таки выздоравливают и снова принимаются за изнурительную работу. Рабов не оставляют жить вместе со своими родственниками, потому что вид страданий близких мог бы возбудить в них бунтарские мысли. Когда негр выбирает себе подругу, то ее вырывают из его рук, потому что она носит в своем чреве ребенка, который стоит золота».

Мы только что видели, как добывали рабов на западном берегу в странах черной Африки. Но Гарнерей показывает нам, что вожди восточного побережья применяли и другие способы, чтобы достать тот же «товар»:

«Ничто нас более не удерживало в Оиве, и на следующее утро мы должны были поднять паруса, когда офицер гвардии навестил господина Лиара и предложил ему великолепный товар, то есть партию чернокожих, так нужных ему.

— Не знаю, — обратился ко мне капитан, так как именно в этот момент я оказался поблизости, — должен ли я следовать за этим интриганом. Я не удивлюсь, если он заведет меня в ловушку! Однако, с другой стороны, если моя подозрительность приведет к тому, что я упущу выгодное дело…

— Капитан, если вы опасаетесь чего-либо, не хотите ли, чтобы я сопровождал вас?

— Я с благодарностью принимаю ваше предложение, мой дорогой Гарнерей. Отправляемся сейчас же.

Гвардейский офицер долго водил нас по узким тропинкам между живыми изгородями, земляными насыпями и кокосовыми пальмами, пока наконец не остановился перед обширным загоном, в котором свободно бегали несколько здоровенных догов.

— Входите и ничего не бойтесь, — сказал он, проходя первым в загон. — Эти собаки не нападут на вас, пока я рядом. Вот если бы вы были одни, то все было бы иначе… они бы вас разорвали на части больше из желания выслужиться, чем ради удовольствия.

— При условии, что мы позволим им это сделать, сеньор, — ответил я ему, — так как я и мой капитан, имеем при себе по паре великолепных заряженных пистолетов и по достаточно острому кинжалу, так что есть вероятность, что собакам не удастся попробовать наше нежное мясо.

— А! Вы имеете при себе оружие! — вскричал португалец. — Но знаете ли вы, господа, что вы нарушаете правила, установленные полицией?

— Достаточно пустых слов, — сухо прервал его капитан. — Посмотрим сначала товар.

Мне показалось, и я до сих пор не знаю, были ли мое впечатление верно, что гвардейский офицер, узнав, что мы готовы в случае чего защищаться, не выказывал более такого усердия, как накануне, заставляя нас идти на базар, где господина Лиара ожидал его товар. Как бы то ни было, после непродолжительного колебания он направился к полуразрушенной соломенной хижине, которая находилась в дальнем углу загона, с трудом открыл что-то вроде ставней, державшихся до этого запертыми с помощью тонких жердей; это был единственный вход в это жалкое, изолированное от всего мира жилище. Офицер повернулся к нам и пригласил нас проследовать за ним внутрь хижины.

Перешагнув через порог убогого жилища, мы на какое-то время остановились, не в силах различить окружавшие нас предметы; наконец наши глаза немного привыкли к густому мраку, царившему в этой мерзкой клоаке, и мы обнаружили, что находимся в окружении дюжины красивых африканок, самой младшей из которых можно было дать тринадцать лет, а самой старшей — восемнадцать. Все эти рабыни кормили грудью или качали на руках детей, которые при виде нас принялись кричать, как сущие дьяволята.

Ничто не могло быть печальнее того зрелища, которое предстало перед нашими глазами: весь пол был покрыт рваным тряпьем и старыми подстилками из тростника, на которых сидели на корточках или лежали юные африканки, вся одежда несчастных женщин состояла из нищенских лохмотьев, с трудом прикрывавших, как образно выражаются испанцы, их стыд.

Что касается хозяйской утвари, то она была более, чем скромной; на полу мы различили в полумраке большой котел, несколько блюд, кокосовые чашки и дюжину бутылочных тыкв.

Стена в глубине хижины была полностью прикрыта большим соломенным ковром.

Наш приход и присутствие гвардейского офицера произвели, как мне показалось, тяжкое впечатление на юных африканок: они немедленно поднялись с пола, неуклюже приветствовали его и выстроились перед ним прямые, неподвижные, с опущенными глазами.

Что до господина Лиара, то он, преследуемый навязчивой идеей заключить выгодную сделку, сосредоточил свое внимание только на рабынях; он их рассматривал одну за другой со всех сторон, как конский барышник рассматривает лошадей.

— Признаю, что эти женщины достаточно здоровы, — проговорил он наконец, обращаясь к офицеру, стоявшему, сжав губы и с безразличным рассеянным взглядом, и, казалось, делавшему вид, что его мало интересует сделка, которую он собирался заключить с моим капитаном. — Они достаточно здоровы, но что, как вы думаете, я буду делать всего лишь с двенадцатью особями? Кроме того, заметьте, что, погрузив их на корабль сейчас, то есть когда мне еще надо пополнить свой груз, риск подвергнуть их жизни опасности во время длительной перевозки больше, чем если бы я сразу взял курс на Бурбон. Тем не менее, если вы уступите мне рабынь по низкой цене, то, возможно, я соглашусь избавить вас от них.