Чтение онлайн

Убрал коньяк и выставил два штофа белого хлебного.

— Садись, гостем будешь, а то стоишь, как лось под выстрел.

От подобного сравнения Суров съёжился, но сел в полном раздрае умственного направления и стал ждать, что приключится дальше. Старец достал два фужера итальянского стекла, наполнил их водкой, встал, выпрямился. Гостю пришлось также подняться. Изогнув руку в локте, по-офицерски (чему ещё больше удивился К. Д.), Василий произнёс речь:

— А молодость у меня была другая. Как тебя, вблизи видел Государя и Великих князей, знал весь столичный свет. Потом всё стало наперекосяк — ошибки молодости. Много лет жил теперешней непутёвой жизнью, поверишь, часто шёл антихристовой, волчьей тропой. Греха на мне столько, что и Ироду бы не приснилось. Теперь замаливаю грехи по гроб за содеянное. Хочу выпить за чистую душу, которую я сейчас и с Божьей помощью воспитываю Человеком!

Он выпил медленно и сел, подперев скулу кулаком в какой-то безысходности. Демьяныч стоял, как столб, под настроение разговорившегося старца сам также согнул руку в локте, хотя офицером никогда не был. В голове было: «Вота каков этот Василий. Сколько лет вместе, а что он из Санкт-Петербурга, бывший офицер, миллионщик, да ещё внука воспитывает, и в голову не приходило».

Старец его заторопил:

— Ты пей, я что-то лишку сказал, должно, грёзы по тому, как хотелось бы.

Суров выпил и подцепил грибок. Дед разлил ещё. Отломил хлебца и стал его жевать, уставившись в лицо собутыльника. Странный разговор после длинного неожиданного тоста ещё более добавил непоняток в круговерть мыслей купца и золотопромышленника. Ай да дед — хитрован!

Вопрос, откуда у Василия внук, выскочил сам собой. Крякнув после очередной и скосив глаз, старец как бы продолжил:

— В Иркутске дело было. Шёл я мимо детского приюта, а оттуда из-за забора мальчонка махонький со смышлёным личиком, белокурый, позвал: «Дедушка! Почему ты так долго не приходил?» Тут меня словно кольнуло — если б я мальцу этому не приглянулся, он бы меня не позвал. Подумалось — бедует человечек, может, счастье чьё-то, а ведь я мог бы стать и настоящим своим, родным для него. В общем, забрал я мальца из сиротского дома.

Начальнице, чтоб документы правила и не очень распространялась, дал столько денег, что она за всю свою жизнь от попечителей и казны не видела. Была у меня в Иркутске знакомая семья без детей — скупщики металла с лицензией, но не крупные. Зимой Сева у них жил, а летом со мной в тайге. Он рос, а я стряпчего нашёл, раз выпили, два в корчме, отсыпал я ему золотого песочку с фунт. Он мне документики для внучка выправил. Года за четыре до того скончался в городе опальный генерал от инфантерии. Так мы моего крестника сделали по документам внуком этого генерала Петра Градова. Сын его погиб за Дунаем, а жена сына свихнулась и повесилась. Нашли батюшку. Я дал денег на новую церковь. Батюшка сделал записи, где надо, и выдал бумагу о рождении Всеволода.

Потом я ездил в Санкт-Петербург, нашёл своего брата. Он меня не признал, а когда я ему рассказал, как мы с ним расстались, — поверил. Для брата сработали документик, что он получил наследство и пай в пароходном деле (речные перевозки, Казань). Это дело я купил по пути в столицу. Дал ещё денег на приличный дом и выезд. Сговорились, что когда мальцу будет десять лет, брат возьмёт его к себе, как дальнего родственника.

— Скажу тебе, — старец опять выпил, — ведь в молодости из Питера-то я бежал куда глаза глядят. Меня искала полиция. Ещё три года после этого полицейские всё к брату прикапывались, да потом отстали и забыли.

А паренёк этот славненький очень полюбился мне, да и я ему. Шустрый, головастенький, всё понимает. Арифметику за две недели выучил. А как стал рисовать — у него всё как наяву, хотя и на бумаге. Из глины лепил, а эту штуковину он мне подарил и сказал, что я добрый лесовичок. Крестик — это чисто самородок, но я его освятил и подарил внучку. Он его три года носил. Тот камешек, что во лбу у подаренного лесовичка, я так мыслю, есть настоящий алмаз. Его малец сам на Витиме нашёл, когда я его учил мыть на лотке золото. Видать, парнишка-то счастливый. Алмаз-то в полтора карата чистой воды. Эти камешки здесь должны быть, только алмаз в песках зело капризный и страшно редко встречается. Их в Индии и Бразилии копают.

Суров хватил водки, голова прояснилась. С аппетитом закусил под негромкий рассказ старца.

— Сейчас Сева в лучшем кадетском корпусе. Первый по знаниям, и рисовать учится. Ты не думай, я свою душу спасаю, — и, обратясь к иконе, опустился на колени, истово крестясь.

Константин Демьянович тихо удалился, переживая за доселе неведомую ему сторону души и жизни человека, которого, как казалось, он хорошо знал.

Василий Авенирович твёрдо решил разобраться с Тимохой. Правда, с Фёдором Фёдоровичем мог быть и другой Тимофей, но что-то заставляло беспокоиться. После того случая его Тимоха, как он знал, в серьёзные артели не подряжался. Старался в одиночку или с одним-двумя товарищами. Говорили, что иногда он ходит к китайскому кордону и берёт там спирт, который доставляет на прииски втихую. В то время были уже официальные поставщики. Их все знали. А тех, кто приносит спирт без права на это дело, было также немало, но они своё дальше держали, скрытно меняя спирт на золотой песок по установленной таксе. Каждый из людей в тех местах что-то знал про соседа или товарища в деле. Однако большинство о себе говорили мало и редко. Многие были в бегах, розыске, меняли документы, часто полностью изменяли облик в причёске, одежде и т. д.

Если кто о ком знал что-то такое, что вслух не говорится, то держал про себя, нередко используя к личной выгоде. Однако этот момент Василий Авенирович знал отлично, и его деньжата, дельные советы, за которые денег не берут, а платят, как теперь говорят, информацией, сработали. В течение недели он посещал злачные места, одевшись соответственно, тёмные питейные домишки типа притонов, переговорил со многими людьми, наслушался слухов, баек, пьяных признаний и между тем узнал о Тимохе интересные вещи. Как минимум, то, что знали о нём четверо бродяг, с которыми в разных местах встречался Василий, было иным, чем то, что говорил он сам. В компании или дружбе, работе с крепкими волевыми людьми Тимоха был послушен, прост до угодливости, исполнителен. С людьми малыми, со слабиной в характере, груб, бесцеремонен, несдержан и нечист на руку в малых их делах. Один запойный мужичок, неизвестно на что пивший уже третью неделю, при имени Тимоха назвал его кличку, известную в среде разбойничьего люда, — Лис, и настолько точно описал его повадки, что Василий Авенирович перестал и сомневаться. Тот же тип сказал ему почти шёпотом, что Лис имеет долю в треть до сих пор не пойманного ката среди разбойников, гремевших на все эти места, — Джао Косого. При нём Тимоха якобы сыскивает богатую добычу, а уж атаман берёт её со своими людьми из бывших беглых, душегубов и нескольких беспутных якутов и китайцев — хунхузов-спиртоносов. Прежде, чем это рассказать, пьяный паря попросил денег и немалых. Василий достал деньги, положил их возле себя и, послушав рассказ, осведомился, чем говоривший может подтвердить сказанное.

Тот криво улыбнулся и спросил, не видели ли на левой ладони этого Тимохи под большим пальцем наколки в виде странного знака. Это иероглиф Джао Косого. Он ему сам его наколол, когда они побратались. Василий ничего такого не мог вспомнить. Наколки на людях он видел на руках, но чтобы со стороны ладони, такого он никогда не примечал. Пододвинув деньги мужику, он встал и вышел из шинка.

Василий был ушлым и много знавшим в тёмной стороне дел, творившихся в этих краях. Знаком он был и с Джао Косым, с которым они давно поделили места, где каждый обделывал свои дела. Если Тимоха — человек Джао, то тот нарушил уговор и грозит не только его делам, но и лично ему. С Тимохой он давно не встречался, однако сумел узнать, что тот скоро будет в посёлке. Однако Тимоха так и не появился.

Будучи в Иркутске, Василий разыскал Фёдора Фёдоровича и спросил его между делом про Алексея, который остался единственным живым в истории с ограбленным золотым караваном. Тот был трезв и поинтересовался, для чего Данилову понадобился этот Алексей.

Василий Еремеевич спросил, нет ли на левой ладони Алексея под большим пальцем наколки в виде странного знака. На это Фёдор Фёдорович без удивления ответил, что он видел наколку в виде китайского иероглифа. Что в этом странного? Многие наколками балуются. У Алексея это была юношеская шалость, за что он в 19 лет был порот отцом и больше такими вещами не баловал.