Чтение онлайн

Так что мальчишки могли подраться из-за лакомых водорослей, из-за пойманной чайки, из-за кинжала, сделанного из обломка глубоководной раковины, просто из-за того что захотелось подраться. Но никто не смел отнимать у Рамио добычу, которую он нес Мастеру-пуговичнику. Отборные, крепкие раковины разных цветов, которые он приносил из-за скал, нельзя было и сравнить с тем, что орава его ровесников набирала на вытоптанном козами побережье у деревни. К тому же, мальчишки постоянно устраивали споры из-за того, кто первый заметил крупную раковину. Ведь тот же закон гласил: «Кто добычу заметил и другому сказал, по праву себе половину добычи взял».

Поэтому-то в море с рыбаками ходили совсем дряхлые старики, так называемые «ятовщики», чуявшие косяки рыбы издалека. Толку от них, как от матросов, было никакого, они сидели на теплых досках бака, часто принайтованные к борту канатиком, что бы не смыло волной, и потягивали из фляжки кислое пиво. Но только они могли выйти на густое руно рыбы, отличить по всплеску мелкую стайку от большой ятвы, когда урезы невода трещат, а борт гнется от веса улова.

Рамио совсем не хотелось оспаривать каждую раковину с другими. Ему проще было отдать добычу целиком. Но деревнские принимали это за трусость, нагличали. Поэтому он уступил им все ближние пляжи, таская раковины из-за скал. И теперь в Цеху его добыча шла прямиком к мастеру, тогда как добыча мальчишек ссыпалась кучками возде ученических верстаков. Это не добавило деревенским приязни к Рамио.

Он во всем отличался от них. Они - ширококостные, какие-то квадратные с ранних лет, ступающие вразвалку, словно с первых в жизни шагов пробующие ногой пляшущую палубу рыбацкой шхуны. Он - тонкий, гибкий, как просмоленый шкот, вечно приплясывающий на пружинистых ногах, готовый убежать, запрыгнуть на дерево, залезть на скалу, увернуться из рук. Они были все схожей масти - белоголовые, кудлатые, с непослушными чубами на лбах, мало кого из них матери стригли иначе, чем под горшок, а причесывались мальчишки пару раз в год. У него же черные, как смоль, волосы сами по себе лежали на голове, будто приклеенные, а не стригли его ни разу в жизни. Обычно он собирал волосы в пучок, закручивая их сыромятным шнурком, чтобы мальчишки не дергали, не лезли к нему лишний раз. Но за скалами Рамио любил распустить черную волну по плечам - и от солнца защита, и, если украдкой глянуть в лужу меж камней, красиво.

И еще - он был подкидыш. Неправильный подкидыш. Это тоже все знали. Вообще-то, подкидыши не такая уж редкость в их краях. Закон говорит - лучше подкинуть дитя, чем убить. Другое дело, что если родители уже подкинули своего ребенка, назад ходу нету, хоть в ногах у Сражей валяйся, хоть сули старосте приютившей ребенка деревни златые горы. Но считается, что отказавшиеся от своей кровиночки люди как бы сами себя уже наказали. А с убийцами разговор иной!

Так вот. Всех подкидышей осматривал староста того места, где его нашли. Ну, или Правитель, если подкинули в Городе. И, конечно, Стражи. И они решали - отдать его в семью или отправить на воспитание в Общинный дом. Обычно, отдавали в семью тех детей, что походили на местных жителей. И если уж подкидыша брали в семью, он считался совсем наравне с урожденными детьми, глядя по его возрасту мог стать в семье и старшим - бывало, что подкидывали не новорожденных детей. Ему наравне отходило наследство родителей, и никто уже не считал его подкидышем.

Если же ребенок был не похож на местных, он попадал в Общинный дом, и воспитывался он там на особицу. Мальчики оттуда выходили Стражами, а девочки - Целительницами. И такой подкидыш оставался пришлым для своих сверстников, всегда был чужаком без дома, без семьи, как бы безродным. Поэтому-то поврослев, они часто уходили в другие места, и там уж несли службу Стражей или Целительниц.

Но и тут Рамио отличался от всех. У него был дом. И была мама - иначе он и в мыслях не называл подобравшую его когда-то женщину.

Мама Салина тогда, двенадцать лет назад, осталась молодой вдовой с крохотной дочкой Амиеной на руках. Обычное дело в рабацкой деревне.

Горе же не свадьба, не скандал, оно не притягивает людей. Все соседки-товарки пожалели Салину раз, пожалели другой, да и вернулись к своим делам, словно позабыв о ней. Вдова почти не выходила из дома, забросила хозяйство, отвлекаясь от мрачных мыслей только для того, чтобы накормить дочку. Сама же она почти не ела, поэтому однажды и молоко у нее иссякло, и Амиена начала плакать уже не требовательно, а тихо и жалобно.

Тогда Салина решила, что нет им с дочкой другого пути, кроме как отправиться вслед за мужем-отцом, в безжалостную морскую волну. Завернула дочку в одеялко, да и пошла на берег, в стороне от причалов.

Там, сразу за полосой прибоя, начинался невидимый сквозь пену подводный обрыв, уходящий в темную глубину. Ни один мальчишка-ныряльщик, ни один раздухарившийся рыбак не мог донырнуть до его дна.

Салина знала - из-под волны с ребенком на руках не выплывешь, но для надежности решила надеть на плечи мешок с камнями. Мешок она из дома принесла, а камни пошла собирать у причалов.

Там-то и нашла она Рамио, спокойно сосущего палец в ивовой корзинке. Протянула руку, потрогать младенца, а он вцепился ей в палец изо всех силенок и засмеялся.

Салина потом рассказывала - она словно из той самой бездны вынырнула в этот миг. Будто в голове прояснилось. Схватила обоих детей в охапку и бегом домой. Закон-то она знала, и сразу поняла, что этого мальчика ей в семью не отдадут. Ведь отдают-то всегда, тех, кто на родителей, да на местных похожи. А Рамио рядом с Салиной и Амиеной был как уголь со снегом - ничего общего.

Вот стала мама Салина двоих деток растить, да откуда силы взялись! И молоко пришло сразу, и спина разогнулась. Сперва белье по соседям стирала, а в няньки взяла немую Килу-дурочку, за харчи, Килина бабка только рада была.

Потом начала шить да вышивать - в юности ее в родном селе учили, а в этой деревне такого никто и не видывал. Всем односельчанам захотелось и полотенец с невидаными цветами, и юбок с кружевными оборками. Заказы посыпались, только успевай: бабы, девки, да и кое-кто из рыбаков перед поездкой в Город парадную рубаху себе шил.

Пришел достаток. Жила Салина по-прежнему нелюдимо, гостей не водила, заказчивов дальше передней комнаты не пускала. А никто и не рвался - чего ради? Только вот дочку она выводила порой на улицу, а с Рамио гуляла во дворе, за высоченным забором, неведомо каким дедом-прадедом мужа построенным во времена, когда еще монстры в округе водились. Соседкам-сплетницам тоже было невдомек: то один ребенок плачет, то другой, а поди их по голосу отличи! Так и прожил Рамио в доме у Салины целых три года.

Ну а потом раскрылся их секрет. Может Амиенка глупенькая сболтнула кому на улице, может он сам слишком высоко на яблоню залез, а только пришли к Салине сразу и староста, и выборные, и два Стража. Говорили с ней сурово, строго, требовали мальчика отдать в Общинный дом. Но мама Салина сказала - нет! Вместе дети росли, вместе останутся сиротами, когда ее не станет, значит и в Общинный дом пойдут либо оба, либо никто. Закрутили Стражи головами, аж староста побелел. Но ничего не случилось, разрешили Стражи детям жить дома, но чтобы оба в семь лет начали обучаться в Общинном доме непременно. В том Салина им пообещалась твердо, и никак ее не стали наказывать за дерзость. Соседи посудачили и забыли, а в стайке деревенских ребятишек прибавилась одна-единственная темная головушка на всю деревню - Рамио-подкидыш.