Писатели и советские вожди
Шрифт:
«С 1 V 1918 по 15 XI 1919 служил в ТЕО (Театральном Отделе): член историко-теоретической и репертуарной секций, непременный член Бюро ТЕО, заведующий русским театром репер. секции. С 15 XI 1919, когда в Петербурге похерили ТЕО, назначен в ПТО (Петербургское Театральное Отделение) членом репертуарной коллегии. 15 VI 1921 уволился по болезни: головные боли, не отпуская, мучили всю зиму. Театральное служение прошло под началом заведующих: О. Д. Каменевой, М. Ф. Андреевой…
<В эссе „К звездам“, посвященном памяти Блока, Ремизов писал: „1918 год. Наша служба в ТЕО — О. Д. Каменева — бесчисленные заседания и затеи, из которых ничего-то не вышло…“. В этом же эссе написано, что мысль об отъезде за границу появилась у Ремизова еще в январе 1920… — в 1919–1920 гг. работал во „Всемирной Литературе“>.
С 1 VI 1920 — 15 VII 1921 был лектором Теории прозы на Словесном отделении Факультета Искусств в Красноармейском университете имени т. Толмачева… С 15 VII само собой уволился за сокращением лекторов….
С 15 окт. 1920 заступлением Горького был зачислен на ученый (академический) паек при „Доме ученых“ вместе с Сологубом, Кузминым, Блоком и Гумилевым. В 1919 г. был избран членом „Дома искусств“ и состоял сотрудником ж<урнала> „Дом Искусств“.
5 VIII 1921 по беженскому билету уехал из России за границу, чтобы „прикоснувшись к старым камням Европы, набраться силы и вернуться назад в Россию, — русскому писателю без русской стихии жить невозможно“» [69] .
69
Русская книга. Берлин. 1921. № 9. С. 29–30.
Незадолго перед тем, в июне 1921 г., Ремизов подал прошение о временном выезде за границу А. В. Луначарскому и 8 июня получил удостоверение, подписанное Луначарским: «Настоящим удостоверяю, что Народный Комиссар по просвещению находит вполне целесообразным дать разрешение писателю Алексею Ремизову временно выехать из России для поправки здоровья и приведения в порядок своих литературных дел, т. к. его сочинения издаются и сейчас за границей вне поля его непосредственного влияния» [70] .
70
Приводится по комментариям А. М. Грачевой к кн.: Ремизов А.Собр. соч. Т. 5. М., 2001. С. 602.
8 июля 1921 г. Луначарский писал в Наркоминдел: «Общее положение писателей в России чрезвычайно тяжелое. Вам, вероятно, известно дело об отпуске за границу Сологуба и просьба о том же Ремизова и Белого…» [71]
В итоге разрешение на выезд Ремизов с женой получили и поездом отправились в Ревель (нынешний Таллин). Судя по некоторым источникам, провоз своих рукописей (роман «Плачужная канава», рабочие тетради и др.) Ремизов доверил некоему знакомцу, у которого они были изъяты при обыске на русско-эстонской границе в Ямбурге.
71
Власть и художественная интеллигенция. С. 22.
Список изъятых бумаг, состоящий из 13 позиций, Ремизов отправил почтой Л. Б. Каменеву, М. О. Гершензону (Союз писателей), секретарю Наркоминдела Чичерина А. Г. Котельникову, режиссеру детского театра в Москве Г. М. Паскар (для ознакомления А. В. Луначарского), Ю. К. Балтрушайтису, а также в петербургское отделение Союза писателей и в Дом искусств [72] .
Остановившись в Ревеле, Ремизов стал хлопотать о германской визе [73] и вскоре ее получил. Из Берлина он долго продолжал добиваться получения изъятых на границе рукописных материалов. Известие о том, что его изъятые на границе рукописи целы, Ремизов получил от О. Д. Каменевой; возможно, эту информацию от Каменевой привез кто-то из знакомых Ремизова. Вряд ли, однако, это был Пильняк, приехавший в Берлин 11 февраля 1922 г. и поселившийся у Ремизова в Шарлоттенбурге, иначе бы Ремизов сразу же написал Каменеву. Ремизов написал Каменеву лишь в марте:
72
Сообщено Е. Р. Обатниной.
73
См., например, его письмо из Ревеля в Берлин 27 августа 1921 г. профессору А. С. Ященко, редактору журнала «Русская книга» ( Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О.Русский Берлин. 1921–1923. Париж, 1983. С. 165–166).
18 III 1922.
очень Вам благодарен — Ольга Давыдовна передала мне, что рукописи мои целы и Вы дадите их мне.
Я очень хотел бы хоть сейчас вернуться в Россию, но я не могу этого сделать по своему бессилию, но как только наберусь сил, будем просить Вас о разрешении вернуться нам домой [74] .
Если бы я не уехал, чувствую — знаю, не поднялись бы.
Прошу Вас, пришлите рукописи сюда в Берлин.
Захару Григорьевичу Гринбергу [75] для меня
Zietzenburger str. 11. Kirchst. 2 Charlottenburg-Berlin Alexei Remizow.
74
Эту мысль он многократно повторял многим людям, не только Каменеву и Луначарскому.
75
З. Г. Гринберг — историк по образованию, бывший бундовец, член РКП(б) с 1917 г., зам. наркома просвещения Союза коммун Северной области, член коллегии Наркомпроса РСФСР, зав. Организационным Центром Наркомпроса, представитель Наркомпроса и Госиздата в Берлине.
Кланяйтесь Михаилу Осиповичу Гершензону.
Когда выйдут мои книги пришлю Вам и ему [76] .
Письмо Ремизова могло быть получено Каменевым числа 20–21 марта. Вопрос о том, как именно рукописи доставили их автору, не вполне ясен. Комментатор сочинений Ремизова А. М. Грачева пишет, что после изъятия бумаг на границе «рукописи оказались у Л. Б. Каменева и при помощи А. И. Рыкова возвращены Ремизову» [77] , и следом приводится письмо от 27 марта 1922 г.: «Многоуважаемый Алексей Михайлович! Ко мне обратились в Берлине от Вашего имени с просьбой найти отобранные у какого-то жулика на границе РСФСР и принадлежащие Вам рукописи и литературный материал. Настоящим препровождаю их Вам и надеюсь, что при обратном возвращении в Россию Вы не будете прибегать к содействию сомнительных лиц. А. И. Рыков». Это письмо изображает дело так, как будто бы Рыков был озадачен ремизовскими рукописями совершенно независимо от Каменева и сразу же отправил их автору. Между тем в книге Н. В. Кодрянской «Алексей Ремизов» приводятся слова героя книги: «Много было хлопот освободить — немалый срок прошел, и только в Париже 1923 г. вернулась ко мне моя „жемчужная“ рукопись» [78] . Если это не описка, то отметим, что между мартом 1922-го и осенью 1923-го, 10 августа 1922 г., Политбюро ЦК РКП(б) утвердило списки «антисоветской интеллигенции» для высылки за границу с предварительным арестом. В Списках, в частности, значился Е. И. Замятин; в его характеристике говорилось: «Выступает в своих произведениях всецело против советской власти. Он в тесной компании с бежавшим Ремизовым. Ремизов — это определенный враг. Замятин — то же самое» [79] . Уже арестованного Замятина в итоге все же не выслали (Б. Пильняк и А. Воронский самочинно обратились с ходатайством о его освобождении и невысылке к Л. Б. Каменеву и получили его поддержку, но, когда, выйдя из тюрьмы, Замятин заявил, что предпочел бы уехать и за него снова стали хлопотать — в частности А. Эфрос и тот же Б. Пильняк, — выезд ему не разрешили [80] ). Возможно, в 1923 г. Ремизову и стало что-то об этом известно. Тем не менее в 1923-м он получил в Консульском отделении в Берлине разрешение на возвращение в Россию, о чем говорилось в его письме Каменеву, и действовало это разрешение с 1 октября по 2 декабря 1923 г. Однако 5 ноября 1923-го Ремизов с женой неожиданно отправились из Берлина в Париж, где и остались…
76
РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Ед. хр. 129. Л. 1.
77
Ремизов А.Т. 4. С. 528.
78
Цит. по: Ремизов А. М.Избранное. Лениздат, 1991. С. 590–591.
79
Литературная жизнь России 1920-х годов. С. 488.
80
См. публикацию А. Ю. Галушкина «К истории ареста и несостоявшейся высылки Е. И. Замятина в 1922–23 гг.» / de visu. 1992. № 0. С. 17, 18.
В основе этого сюжета отношения двух литераторов: критика и историка западноевропейской и русской литератур, профессора МГУ, бессменного президента Государственной академии художественных наук П. С. Когана и критика, публициста, теоретика литературы, мемуариста, создателя и редактора литературного журнала «Красная новь» А. К. Воронского. В 1921–1923 гг. П. С. Коган был активным автором «Красой нови» [81] . Но с конца 1923 г. его взаимоотношения с Воронским резко испортились. Английский историк советской литературы, много занимавшийся Воронским, Роберт Магуайр утверждает, что П. С. Коган — «один из самых заклятых и явных противников Воронского», относившийся тем не менее «к нему с уважением» [82] . Отечественный биограф Воронского Е. А. Динерштейн ограничивается констатацией того, что после прихода в 1922 г. Воронского на должность директора Госиздата профессор П. С. Коган, заведовавший там отделом художественной литературы, долго на своем посту не удержался, и еще — справедливым замечанием, что Коган не пользовался в писательских кругах тем авторитетом, что успел заслужить Воронский [83] . Действительно, именно А. К. Воронский осуществил публикацию большинства лучших произведений русских писателей 1920-х гг.
81
См., например, в публикации Е. А. Динерштейна «А. К. Воронский. Из переписки с советскими писателями» // Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 549–550.
82
Магуайр Р.Красная новь. Советская литература в 1920-х гг. СПб., 2004. С. 32.
83
Динерштейн Е. А.А. К. Воронский: В поисках живой воды. М., 2001. С. 87, 88, 99.
История, о которой пойдет речь, начинается со следующей, безусловно, ироничной, но «достаточно невинной», по выражению поддержавших ее большевистских вождей, реплики П. С. Когана из его книги «Литература этих лет. 1917–1923»:
«Как быстро, сверкнув на мгновенье яркими звездами, стали меркнуть <Серапионовы> братья. Они пишут бледнее, чем раньше. „Голый год“ Пильняка или „Партизаны“ Всеволода Иванова — лучшие вещи, написанные ими. Критик-эстет сказал бы, что нужна была усиленная беспрерывная работа над „совершенствованием своего таланта“… а по-моему во всем виноват Воронский. Он ни разу не сводил Пильняка на съезд Коминтерна, но зато часто бывал с ним в разных кафе. И все, что от кафе, у Пильняка росло и ширилось. А все, что от Коминтерна, осталось спутанным и тусклым…» [84] .
84
Коган П. С.Литература этих лет. 1917–1923. Иваново-Вознесенск, 1924. С. 104. В самом начале 1920-х гг. некоторые критики, не слишком сведущие в истории петроградской литературной группы «Серапионовы братья», причисляли к ней и Бориса Пильняка, дружившего с «серапионовым братом» Н. Никитиным.
На эту реплику П. Когана последовал предельно резкий, можно сказать, даже грубый ответ Воронского: «Клеветнику и сплетнику» [85] . Процитировав полностью приведенный здесь абзац из книги «господина Когана», Воронский продолжал:
«В том, что господин Коган опустился до базарной сплетни в „серьезном труде“, нет ничего удивительного и неожиданного. „Труд“ г. Когана по существу является очень вульгарным приспособлением к коммунизму и к революции человека, который никогда ни революционером, ни, тем более, коммунистом не был и быть не может, но готов в известные моменты (при победе) утверждать: „и мы пахали“. Такие запоздавшие нередко спешат занять самую крайнюю позицию, очень много толкуют о Коминтерне и т. д. Тут ничего не поделаешь.
К сведению читателя, которому попадет в руки книга Когана, — сообщу:
В кафе и ресторанах за все время Нэпа я бывал три или четыре раза. С Пильняком в кафе, тем более часто, я не бывал. Что же касается Коминтерна, то подряда водить Пильняка или кого-либо еще в Коминтерн я не брал. Кроме того, и сам Пильняк — не бычек на веревочке. Оставляя в стороне глубокомысленный прогноз г. Когана о том, почему Пильняк и Всеволод Иванов не пишут лучше, должен еще раз сказать, что утверждение г. Когана есть дрянненькая сплетня и клевета всегда „опаздывающего человека“».
85
Красная новь. 1923. № 7 (вышел в январе 1924 г.). С. 291.
4 февраля 1924 г. бессменный нарком просвещения А. В. Луначарский направил в редакцию «Правды» протест, в котором заявил: «Мы, в Наркомпросе, привыкли относиться к П. С. Когану как к своему человеку, даем ему разного рода ответственные поручения, и удар по нему является в то же время ударом и по Наркомпросу <…> Думается мне, что на это нужно реагировать, но, конечно, в очень мягкой форме, потому что мы все любим и уважаем т. Воронского» [86] . Письмо Луначарского напечатано не было, но 13 февраля 1924 г. на 8-й странице редактировавшейся Н. И. Бухариным «Правды» появилось на пару с другим, не относящимся к нашему сюжету, письмецом читателя, без заголовка, но под общей шапкой «Письма в редакцию» скромно сверстанное письмо. Под ним стояло три подписи: двух членов Политбюро Л. Б. Каменева и Н. И. Бухарина, третьей была подпись А. В. Луначарского. Нельзя исключить, правда, что внутренней причиной, толкнувшей членов Политбюро к написанию этого письма, было не столько желание поддержать заслуженного профессора (которого, скорее всего не занимали внутрипартийные свары большевистских лидеров), сколько намерение осадить Воронского — открытого и пылкого сторонника взглядов Л. Д. Троцкого на проблемы культуры, а Каменева с Бухариным в ту пору объединяло в разной мере яростное и одинаково недальновидное стремление сместить Троцкого с властного Олимпа, что, заметим, в итоге дорого обошлось им самим.
86
Цит. по: Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. С. 550.
Вот это письмо большевистских вождей:
Мы… отнюдь не входя в контроверзу между т. Коганом и т. Воронским, не беря на себя ответственности за шутливый упрек т. Когана относительно якобы неправильного воспитания писателя Пильняка, хотя мы находим эту шутку достаточно невинной, не можем пройти мимо слишком сердитой и, главным образом, несправедливой характеристики П. С. Когана, которую в раздражении опубликовал тов. Воронский. Мы категорически утверждаем что тов. Коган никогда не называл себя коммунистом и ни на одну минуту не может быть отнесен к числу примазавшихся к победителям людей. Это был за все время своей деятельности очень передовой литературный критик и историк литературы, выдержанный марксист, который, естественно, примкнул к культурной работе советской власти на другой же день после революции, когда победа была еще весьма сомнительной и когда такого рода сотрудничество с нами навлекало на себя громы интеллигенции и казалось несравненно в большей степени опасным, чем выгодным. С тех пор П. С. Коган как в своих литературных трудах, так и в преподавательской и профессорской деятельности и, наконец, в своей общественной деятельности, как президент Академии художественных наук и председатель научно-художественной секции государственного ученого совета, был неизменно добросовестнейшим и талантливым сотрудником советской власти. Мы не можем поэтому не протестовать против характеристики его, которая набрасывает тень на всю его общественную личность и может вредно отразиться на его в высшей степени положительной и важной для советской власти деятельности. Мы выражаем твердую уверенность, что сам тов. Воронский, печатавший большинство статей, вошедших в сборник тов. Когана, в журнале «Красная новь», отнюдь не держится того взгляда на тов. Когана, который выражен в заметке тов. Воронского, и что в данном случае мы имеем дело со слишком большой поспешностью, вызванной обидой мнимой, а не действительной.