Письма 1926 года
Шрифт:
Да, ты не знаешь, у меня есть стихи к тебе, в самый разгар Горы (Поэма конца — одно. Только Гора раньше и — мужской лик, с первого горяча, сразу высшую ноту, а Поэма конца уже разразившееся женское горе, грянувшие слезы, я, когда ложусь, — не я, когда встаю! Поэма горы — гора с другой горы увиденная. Поэма конца — гора на мне, я под ней). Да, и клином врезавшиеся стихи к тебе, недоконченные, несколько, взывание к тебе во мне, ко мне во мне.
Отрывок:
...В перестрелку — скиф,
В христопляску — хлыст,
— Море! — небом в тебя отваживаюсь.
Как на каждый стих —
Что на тайный свист
Останавливаюсь,
Настораживаюсь.
В каждой строчке: стой!
В каждой точке — клад.
— Око! — светом к тебе расслаиваюсь.
Расхожусь. Тоской
На гитарный лад
Перестраиваюсь,
Перекраиваюсь...
Отрывок. Всего стиха не посылаю из-за двух незаткнутых дыр.
Захоти — и стих будет кончен, и этот, и другие. Да, есть ли у тебя три стиха: ДВОЕ, посланные мною тебе летом 1924 г. два года назад, из Чехии («Елена, Ахиллес — Разрозненная пара»; «Так разминовываемся — мы»; «Знаю — один Ты равносущ Мне» [232] .) Не забудь ответить. Тогда пришлю.
232
Цикл «Двое» состоит из трех стихотворений; Цветаева приводит здесь заключительные строки каждого из них (Избр. произведения. С. 258—260).
Борис, у Рильке взрослая дочь, замужем, где-то в Саксонии, и внучка Христина, двух лет. Был женат, почти мальчиком, два года — в Чехии — расплелось. Борис, последующее — гнусность (моя): мои стихи читает с трудом, хотя еще десять лет назад читал без словаря ГОНЧАРОВА (И Аля, которой я это сказала, тотчас же: «Я знаю, знаю, утро Обломова, там еще сломанная галерея»). Гончаров — таинственно, а? Тут-то я и почувствовала. Когда (Tzarenkreis [233] [234] ) из тьмы времен — прекрасно, когда Обломов — уже гораздо хуже. Преображенный — Рильке (родит<ельный> падеж, если хочешь Рильке'м) Обломов. Какая растрата! В этом я на секунду увидела его иностранцем, т. е. себя русской, а его немцем. Унизительно. Есть мир каких-то твердых (и низких, твердых в своей низости) ценностей, о которых ему, Рильке, не должно знать ни на каком языке. Гончаров (против к<ото>рого житейски, в смысле истории русской литер<атуры> такой-то четверти века ничего не имею) на устах Рильке слишком теряет. Нужно быть милосерднее.
233
Цикл «Цари» (нем.).
234
См. примеч. 7 к гл. III.
(Ни о дочери, ни о внучке, ни о Гончарове — никому. Двойная ревность. Достаточно одной.)
– --------------------
Что еще, Борис? Листок кончается, день начался. Я только что с рынка. Сегодня в поселке праздник — первые сардины! Не сардинки — потому что не в коробках, а в сетях.
А знаешь, Борис, к морю меня уже начинает тянуть, из какого-то дурного любопытства — убедиться в собственной несостоятельности.
– --------------------
Обнимаю твою голову — мне кажется, что она такая большая — по тому, что в ней — что я обнимаю целую гору, — Урал. «Уральские камни» — опять звук из детства! (Мать с отцом уехали на Урал за мрамором для музея. Гувернантка говорит, что ночью крысы ей отъели ноги. Таруса. Хлысты [235] . Пять лет.) Уральские камни (ДЕБРИ) и хрусталь графа Гарраха (Кузнецкий) — вот все мое детство.
235
См. «Анкету» и примеч. 2 и 4 к ней (глава II).
На его — в тяжеловесах и хрусталях.
– --------------------
Где будешь летом? Поправился ли Асеев? Не болей.
Ну, что еще?
— ВСЕ! —
M.
Замечаешь, что я тебе дарю себя ВРАЗДРОБЬ?
Начало этого цветаевского письма представляло собой краткий перифраз сочиненной ею в те же дни поэмы «С моря», о которой она писала Пастернаку 25 мая: «Ту вещь о тебе и мне почти кончила. (Видишь, не расстаюсь с тобой!)».
Приводим для сравнения начало поэмы, в которой ведущей становится излюбленная у Цветаевой тема «сна» (см. подробнее во вступлении):
С моря
С Северо — Южным
Знаю: неможным!
Можным — коль нужным!
В чем-то дорожном,
— Воздухокрутом,
Мчащим щепу! —
Сон три минуты
Длится. Спешу.
С кем — и не гляну! —
Спишь. Три минуты.
Чем с Океана —
Долго — в Москву-то!
Молниеносный
Путь — запасной:
Из своего сна
Прыгнула в твой.
Снюсь тебе. Четко?
Глядко? Почище,
Чем за решеткой Штемпельной? Писчей —
Стою? Почтовой, —
Стою? Красно?
Честное слово
Я, не письмо!
Вольной цезуры
Нрав. Прыгом с барки!
Что без цензуры —
Даже без марки!
Всех объегоря
— Скоропись сна! —
Вот тебе с моря —
Вместо письма!
Вместо депеши.
Вес? Да помилуй —
Столько не вешу
Вся — даже с лирой
Всей, с сердцем Ченчи
Всех, с целым там.
Сон, это меньше
Десяти грамм.
Каждому по три —
Шесть (сон взаимный).
Видь, пока смотришь:
Не анонимный
Нос, твердозначен
Лоб, буква букв —
Ять, ять без сдачи
В подписи губ.
Я — без описки,
Я — без помарки.
Роз бы альпийских
Горсть, да хибарка
На море, да но
Волны добры.
Вот с океана
Горстка игры.
Мало-помалу бери, как собран.
Море играло. Играть — быть добрым.
Море играло, а я брала.
Море теряло, а я клала
За ворот, за щеку, терпко, морско!
Рот лучше ящика, если горсти
Заняты. Валу, звучи, хвала!
Муза теряла, волна брала.
Крабьи кораллы, читай: скорлупы.
Море играло, играть — быть глупым. Думать — седая прядь! —
Умным. Давай играть!
В ракушки. Темп un petit navir'a [236] [237] .
Эта вот — с сердцем, а эта — лирой,
Эта — обзор трех куч,
Детства скрипичный ключ <...>
Вандея, St. Gilles-sur-Vie.
236
Маленький кораблик (фр.).
237
Тема «Маленького кораблика» (французская детская песенка) прозвучит затем в письме Цветаевой к Рильке от 2 августа.
Май 1926 г. [238]
Глава V
Эпистолярная размолвка Цветаевой с Рильке возникла непредвиденным образом: Цветаева превратно, по-своему поняла его деликатные слова о болезни. Предупреждение Рильке о том, что помимо своей воли он может оказаться не в силах ответить ей, задело Цветаеву и было воспринято ею как свидетельство его равнодушия и незаинтересованности.
Проведя две недели в раздумьях и колебаниях, след которых можно заметить в ее предыдущих письмах к Пастернаку, Цветаева возобновляет переписку с Рильке, вновь возвращаясь к началу их отношений и замыслу совместной поездки к нему, о чем так мечтает Борис Пастернак [239] .
238
Версты, 1928. № 3. С. 7—9.
239
1 Мысль о возможности встречи с Цветаевой и Рильке настойчиво владела в те месяцы Пастернаком. Посылая М. А. Кузмину свою книгу «Избранные стихи», выпущенную весной 1926 года московским издательством «Узел», Пастернак, надписывая ее, делает следующее признание:
«Мне почему-то мерещится встреча с Вами в обществе Марины Цветаевой, если это случится у Вас, и в обществе ее и R. M. Rilke, если мы попадем за границу. Основание для такой, не справляющейся с Вашими симпатиями мечты нахожу в собственном чувстве сквозной и круговой тяги» (полный текст дарственной надписи опубликован в журн. «Вопр. лит.» (1981. № 7. С. 227; публ. Н. Богомолова. Оригинал хранится в собрании ленинградского коллекционера А. Д. Левинсона).
2 Цветаева цитирует строчку из стихотворения «Та же молодость и те же дыры», написанного в марте 1919 г. и тематически примыкающего к циклу «Стихов к Сонечке» (1919). Полный текст этого стихотворения см. в кн. Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 123.
Сен Жиль-сюр-Ви,
3 июня 1926
Многое, почти все, остается в тетради. Тебе — лишь слова из моего письма к Борису Пастернаку:
«Когда я неоднократно тебя спрашивала, что мы будем с тобою делать в жизни, ты однажды ответил: «Мы поедем к Рильке». А я тебе скажу, что Рильке перегружен, что ему ничего, никого не нужно. От него веет холодом имущего, в имущество которого я уже включена. Мне ему нечего дать, все взято. Я ему не нужна и ты не нужен. Сила, всегда влекущая, — отвлекает. Нечто в нем (как это зовется, ты знаешь) не желает отвлекаться. Не имеет права.