Письма 1926 года
Шрифт:
Хорошо ли ты понимаешь мой плохой немецкий? По-французски я пишу свободно, потому я не хочу писать тебе по-французски. От меня к тебе ничто не должно течь. Лететь — да! А раз нет, — лучше запинаться и спотыкаться.
Знаешь, что творится со мной, когда я читаю твои стихи? На первый мимолетный взгляд (молниеносный, звучит лучше, будь я немцем, я переделала бы: молния ведь быстрее взгляда! А молниеносный взгляд быстрее просто молнии. Две быстроты в одной. Не правда ли?) Итак, на первый взгляд (раз я — не немец), мне все понятно — затем — ночь: пустота — затем: Боже, как ясно! — и как только я что-то схвачу (не аллегорически, а почти рукой) — все стирается вновь: лишь печатные строчки. Молния за молнией (молния — ночь — молния) — вот что со мной творится, когда я читаю тебя. Так должно быть с тобою, когда ты пишешь — себя.
«Рильке легко понять» — с гордостью говорят посвященные: антропософы и другие мистические сектанты (я, собственно, не против, лучше, чем социализм, но...). «Легко понять». По частям, в раздробленном виде: Рильке-романтик, Рильке-мистик, Рильке-мифотворец и т. д. и т. п. Но попытайтесь охватить всего Рильке. Здесь бессильно все ваше ясновиденье. Для чуда не нужно ясновиденья. Оно налицо. Любой крестьянин — свидетель: глазами видел. Чудо: неприкосновенно: непостижимо.
Вторую ночь вчитываюсь в твоего «Орфея». (Твой «Орфей» — страна, потому: в). И, кстати, только что получила из Парижа русскую, чисто литературную газету (нашу единственную за границей) со следующими строками:
«Из этого («Поэт о критике» — заметки, проза) мы узнаем, что госпожа Ц. до сих пор безутешна по смерти Орфея и тому подобные нелепости...» [151]
Один критик сказал о Блоке: «Четыре года, отделяющие нас от его смерти, примирили нас с нею, почти приучили нас к ней» [152] .
Я парировала: «Если достаточно четырех лет, чтобы примириться со смертью такого поэта как Блок, то как обстоит дело с Пушкиным (+1836) [153] . И как с Орфеем (+)? Смерть любого поэта, пусть самая естественная, противоестественна, т. е. убийство, поэтому нескончаема, непрерывна, вечно — ежемгновенно-длящаяся. Пушкин, Блок и — чтобы назвать всех разом — ОРФЕЙ — никогда не может умереть, поскольку он умирает именно теперь (вечно!). В каждом любящем заново, и в каждом любящем — вечно». Поэтому — никакого примирения, пока мы сами не станем «мертвыми» [154] . (Приблизительно, по-русски было лучше).
151
Цветаева имеет в виду один из иронических отзывов на ее статью «Поэт о критике», напечатанную в журнале «Благонамеренный», 1926, № 2 (март—апрель) и сопровожденную «Цветником» (см. след. примеч.). Отзыв принадлежал перу Г. В. Адамовича и был помещен в парижском еженедельнике (Цветаева называет его «газетой») «Звено», в котором Адамович вел раздел «Литературные беседы». Адамович писал о Цветаевой:
«Она дает наставленья в хлебопечении, рассуждает о свойствах сельтерской воды, сообщает новость, что Бенедиктов был не прозаик, а поэт, заявляет, что она до сих пор не может примириться со смертью Орфея, — не перечтешь всех ее чудачеств» (Звено, 1926. № 170. 2 мая. С. 2).
152
Цветаева неточно цитирует по-немецки слова Г. В. Адамовича, писавшего в своей статье о Блоке: «Четыре года, прошедшие со дня смерти Блока, — 7 августа 1921 года, — успели уже приучить нас к этой потере, почти примирить с ней. Но они не отодвинули Блока в историю...» (Звено. Париж. 1925. № 132. 10 августа. С. 2; раздел «Литературные беседы»). Ср. примеч. 17 к данной главе.
153
Описка Цветаевой.
154
Цветаева неточно приводит здесь отрывок из своего «Цветника» (подборка цитат из статей Г. Адамовича, печатавшихся в парижском журнале «Звено» в 1925 году). «Цветник» сопровождал и отчасти иллюстрировал цветаевскую статью «Поэт о критике».
Цитируем точный текст:
«Четыре года, прошедшие со дня смерти Блока — 7 августа 1921 г., — успели уже приучить нас к этой потере, почти примирить с ней <цитата из статьи Адамовича — см. примеч. 15 к настоящ. главе>.
Плохо же тогда дело обстоит с Пушкиным (+94 года назад), не лучше с Шенье (+l33 года назад), совсем безнадежно с Орфеем (+?).
Смерть поэта — вообще незаконна. Насильственная смерть поэта — чудовищна. Пушкин (собирательное) будет умирать столько раз, сколько его будут любить. В каждом любящем — заново. И в каждом любящем — вечно». (Избр. проза. Т. 1. С. 274.)
Это, конечно, не имеет отношения к «литературе» (belles lettres [155] ), поэтому меня высмеяли. Будь это стихи (поэт (глупец!), который осмеливается писать прозой!), будь это стихи, они бы промолчали, а может, и — вздохнули. Не древняя ли притча об Орфее и зверях, к которым принадлежали и — овцы?
Ты понимаешь, я неуязвима, ибо я не госпожа Ц., и т. д. и т. п., как они всё же считают. Но мне грустно: вечно-правдивая и вновь повторяющаяся история о поэте и толпе, — как бы хотелось, все-таки избавиться от этого!
155
Художественная литература, словесность (фр.).
Твой «Орфей». Первая строчка:
И дерево себя перерастало... [156]
Вот она, великая лепота (великолепие). И как я это знаю! Дерево выше самого себя, дерево перерастает себя, — потому такое высокое. Из тех, о которых Бог — к счастью — не заботится (сами о себе заботятся!) и которые растут прямо в небо, в семидесятое (у нас, русских, их — семь!). (Быть на седьмом небе от радости. Видеть седьмой сон. Неделя — по-древнерусски — седьмица. Семеро одного не ждут. Семь Симеонов (сказка). 7 — русское число! О, еще много: Семь бед — один ответ, много.) [157]
156
Неточно цитируемое Цветаевой начало I сонета I части.
157
Этот отрывок вызван словами Рильке о том, что 7 — его любимое число (письмо к Цветаевой от 10 мая). Впоследствии Цветаева всегда связывала цифру 7 с именем Рильке, наделяла ее почти магическим смыслом. Так, свою поэму «Новогоднее», посвященную Рильке, Цветаева датирует: 7 февраля 1927, а очерк «Твоя смерть» — 27 февраля 1927 г.; в 1929 году она переводит на русский язык семь писем Рильке; настойчиво упоминая о семи письмах, посланных ей Рильке, она сама «конструирует» дату его последнего, седьмого письма (см. ниже).
«...Люблю эту цифру — любимую цифру Рильке», — признавалась Цветаева А. А. Тесковой 7 февраля 1938 года (Письма к Тесковой. С. 158).
Песня — это бытие [158] (кто не поет, еще не есть, еще будет!).
Но тяжелы и моря и горы... [159]
(словно ты утешаешь ребенка, хочешь придать ему бодрости... и — почти улыбаясь его неразумию:
...Но эти веянья... но эти дали... [160]
Эта строчка — чистая интонация (интенция), и, значит, чистая ангельская речь. (Интонация: интенция, ставшая звуком. Воплощенная интенция.)
158
Слова из III сонета I части.
159
Строка из IV сонета I части.
160
Последняя строка из IV сонета I части.
... Нам незачем искать
других имен. Когда раздастся пенье,
раз навсегда мы будем знать — Орфей [161] ,
(именно это — Орфея поющего и умирающего в каждом поэте — я имела ввиду на предыдущей странице).
– -------------------
Откуда он? Из нашего ли мира? [162]
И уже чувствуешь подступающее (близкое) Нет. О, Райнер, я не хочу выбирать (выбирать значит рыться и быть привередливой [163] , я не могу выбирать, я беру первые случайные строки, которые еще хранит мой слух. Ты пишешь мне в уши, тебя читаешь ухом.
161
Строки из V сонета I части.
162
Начальные слова из VI сонета I части.
163
По-немецки — игра слов: wahlen ist wuhlen und wust sein.
Эта гордость из земли [164]
(конь, выросший из земли). Райнер! Следом посылаю книгу «Ремесло» [165] , там найдешь ты св. Георгия, который почти конь, и коня, который почти всадник, я не разделяю их и не называю. Твой всадник! Ибо всадник не тот, кто сидит на лошади, всадник — оба вместе, новый образ, нечто не бывшее раньше, не всадник и конь: всадник-конь и конь-всадник: ВСАДНИК.
– -------------------
Твоя карандашная запись (так ли это называется? нет, лучше помета!) — легкое ласковое слово: к собаке [166] . Милый, это переносит меня в мое детство, в мои одиннадцать лет, то есть в Шварцвальд, в самую его глубь. И воспитательница (ее звали фройляйн Бринк [167] , и она была омерзительна) говорит: «Этой дьявольской девчонке Марине можно все простить, когда она произносит: «собака!» (Собака — от восторга и нежности и нетерпения — завывая — с тремя а-а-а. То были не породистые собаки, — уличные! [168] ).
164
Слова из XI сонета I части.
165
Свою книгу «Ремесло» Цветаева, по-видимому, не послала Рильке. В швейцарском архиве поэта этой книги нет.
166
В экземпляре «Сонетов к Орфею», посланном Цветаевой, возле XVI сонета I части (S. 22) рукою Рильке помечено: an einen Hund (к собаке).
167
В 1903—1904 гг. Цветаева училась в католическом пансионе Бринк во Фрейбурге. (См. подробнее: Цветаева А. Воспоминания. С. 175—196).
168
По-немецки: Rassehunde — Gassenhunde.
Райнер, величайшее счастье, блаженство прижаться своим лбом к собачьему, глаза в глаза, а собака, удивленная, оторопевшая и польщенная (не каждый же день случается!), начинает ворчать. И тогда зажимаешь ей обеими руками пасть — ведь может и укусить, от одного умиления! — и целуешь. Много раз подряд.
Есть ли у тебя там, где ты сейчас, собака? А где ты сейчас? Вальмон — так звали героя жестокой, холодной и умной книги: Лакло «Liaisons dangeureuses» [169] , которая у нас в России — не могу понять почему, нравственнейшая книга! — была запрещена наравне с мемуарами Казановы (которого страстно люблю!). Я написала в Прагу, мне должны прислать мои две драматические поэмы (все же не драмы, по-моему): «Приключение» (Генриетта, помнишь? самое прекрасное из его приключений, которое вовсе не приключение, — единственное, которое не приключение) и «Феникс» — конец Казановы [170] . Герцог, 75 лет, одинокий, бедный, старомодный, осмеянный. Его последняя любовь. 75 лет — 13 лет. Это ты должен прочесть, это легко понять (я имею в виду язык). И — не удивляйся — это написано моей германской, не французской душой.
169
«Опасные связи» (фр.).
170
Драматические поэмы Цветаевой «Приключение» и «Феникс» написаны в Москве в 1919 г. «Приключение» опубликовано в «Воле России» (1923. № 18. 19), «Феникс» (3-й акт пьесы под названием «Конец Казановы») вышел в Москве в 1922 г. «От книжки под тем же именем, обманом вырванной и безграмотно напечатанной в 1922 г. в Москве какими-то жуликами, во всеуслышанье отрекаюсь», — писала о ней Цветаева в «Анкете» (опущенный в данном издании раздел «Библиография о творчестве»). Драма «Приключение» перепечатана в кн.: Избр. произведения. С. 578—625; «Феникс» (впервые полностью — «Воля России», 1924. № 8—9) // Цветаева М. Соч. М., 1988. Т. 1. С. 456—537.
Касаемся друг друга. Чем? Крылами... [171]
Райнер, Райнер, ты сказал мне это, не зная меня, как слепой (зрячий!) — наугад. (Лучшие стрелки — слепые!)
Завтра — Вознесение Христово. Вознесение. Как хорошо! Небо при этом выглядит совсем как мой океан — с волнами. И Христос — возносится.
– --------------------
Только что пришло твое письмо. Моему пора отправляться.
Марина
171
Первая строка стихотворной надписи Рильке на экземпляре «Дуинезских элегий», посланном Цветаевой (см. с. 84—85 настоящего издания).
Сен Жиль-сюр-Ви,
Вознесение Христово, 13 мая 1926
...перед ним
не кичиться тебе проникновенностью чувства... [172]
Поэтому: чисто-человечески и очень скромно: Рильке-человек. Написав, запнулась. Люблю поэта, не человека. (Теперь ты, прочитав, запнулся.) Это звучит эстетски, т. е. бездушно, неодухотворенно (эстеты — те, у кого нет души, а только пять (часто меньше) острых чувств). Смею ли я выбирать? Когда я люблю, я не могу и не хочу выбирать (пошлое и ограниченное право!). Ты — уже абсолют. Пока же я не полюблю (не узнаю)тебя, я не смею выбирать, ибо не имею к тебе никакого отношения (не знаю твоего товара!).
172
Слова из девятой Дуинезской элегии.