Письма 1926 года
Шрифт:
Шлю Вам искренний привет и крепко жму Вашу руку.
Евгения Черносвитова
Эту фотографию и вести о Рильке Л. Пастернак пересылает сыну в Москву с просьбой вернуть потом карточку обратно.
Начался 1927 год. Одним из первых известий было письмо от Цветаевой, написанное после долгого молчания:
Bellevue, 31-го декабря 1926 г.
Борис!
Умер Райнер Мария Рильке [412] . Числа не знаю, — дня три назад. Пришли звать на Новый год и, одновременно, сообщили. Последнее его письмо ко мне (6 сентября) кончалось воплем: Im Fruhling? Mir ist lang. Eher! Eher! [413] [414] (Говорили о встрече). На ответ не ответила, потом уже из Bellevue мое письмо к нему в одну строку: Rainer, was ist? Rainer, liebst Du mich noch? [415] [416]
412
P.-M. Рильке умер 29 декабря 1926 года.
413
Весной? Мне это долго. Скорее! Скорее! (нем.).
414
Это место, как указывалось, представляет собой неточное воспроизведение слов Рильке из его последнего письма к Цветаевой (ср. примеч. 14 к главе X), сохраняющих, однако, и тон, и смысл возгласа. 6 сентября — видимо, придуманная, загаданная Цветаевой дата ненаписанного, ожидаемого ею ответа от Рильке.
415
Райнер, что с тобой? Любишь ли ты еще меня? (нем.).
416
См. письмо Цветаевой к Рильке от 7 ноября 1926 г.
– ---------------------
Передай Светлову (Молодая Гвардия), что его Гренада [417] — мой любимый — чуть не сказала: мой лучший — стих за все эти годы. У Есенина ни одного такого не было. Этого, впрочем, не говори, — пусть Есенину мирно спится.
– ---------------------
Увидимся ли когда-нибудь?
— С новым его веком, Борис!
М.
Это было для Пастернака известием о крушении его духовного мира, о гибели лучших его надежд и планов.
417
Стихотворение «Гренада» М. А. Светлова было напечатано в газете «Комсомольская правда» (1926. 29 авг.).
На следующий день — еще одно письмо Цветаевой.
Bellevue, 1-го января 1927 г.
— Ты первый, кому пишу эту дату.
Борис, он умер 30-го декабря, не 31-го. Еще один жизненный промах. Последняя мелкая мстительность жизни — поэту.
Борис, мы никогда не поедем к Рильке. Того города — уже нет.
Борис, у нас паспорта сейчас дешевле (читала накануне). И нынче ночью (под Новый год) мне снились 1) океанский пароход (я на нем) и поезд. Это значит, что ты приедешь ко мне и мы вместе поедем в Лондон. Строй на Лондоне, строй Лондон, у меня в него давняя вера. Потолочные птицы, замоскворецкая метель, помнишь?
Я тебя никогда не звала, теперь время. Мы будем одни в огромном Лондоне. Твой город и мой. К зверям пойдем. К Тоуэру пойдем (ныне — казармы). Перед Тоуэром маленький крутой сквер, пустынный, только одна кошка из-под скамейки. Там будем сидеть. На плацу будут учиться солдаты.
Странно. Только что написала тебе эти строки о Лондоне, иду в кухню и соседка (живем двумя семьями) — Только что письмо получила от (называет неизвестного мне человека). Я: — Откуда? — Из Лондона.
– ----------------------
А нынче, гуляя с Муром (первый день года, городок пуст) изумление: красные верха дерев! — Что это? — Молодые прутья (бессмертья).
– ----------------------
Видишь, Борис: в-троем, в живых, все равно бы ничего не вышло. Я знаю себя: я бы не могла не целовать его рук, не могла бы целовать их — даже при тебе, почти что при себе даже. Я бы рвалась и разрывалась, распиналась, Борис, п<отому> ч<то> все-таки еще этот свет. Борис! Борис! Как я знаю тот! По снам, по воздуху снов, по разгроможденности, по насущности снов. Как я не знаю этого, как я не люблю этого, как обижена в этом! Тот свет, ты только пойми: свет, освещение, вещи, инако освещенные, светом твоим, моим.
На тем свету [418] — пока этот оборот будет, будет и народ. Но сейчас не о народах.
— О нем. Последняя его книга была французская, Vergers.
Он устал от языка своего рождения.
(Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской...
16 г.) [419] .
Он устал от всемощности, захотел ученичества, схватился за неблагодарнейший для поэта из языков — французский («poesie») — опять смог, еще раз смог, сразу устал. Дело оказалось не в немецком, а в человеческом. Жажда французского оказалась жаждой ангельского, тусветного. Книжкой Vergers он проговорился на ангельском языке.
418
У Цветаевой разрядка: «На тЬм свЬту» (она всегда сохраняла старую орфографию). Это же народное выражение употреблено ею и в поэме «Попытка Комнаты» (см. наст. издание. С. 215).
419
Строки цветаевского стихотворения «Над синевою подмосковных рощ» из цикла «Стихи о Москве» (Избр. произведения. С. 82).
Видишь, он ангел, неизменно чувствую его за правым плечом (не моя сторона).
– --------------------
Борис, я рада, что последнее, что он от меня слышал: Bellevue.
Это ведь его первое слово оттуда, глядя на землю! [420] Но тебе необходимо ехать.
В конверт с этим письмом Цветаева вложила написанное ею по-немецки «посмертное письмо» к Рильке. Поскольку оригинальный текст утрачен, мы вынуждены привести сохранившийся русский перевод, отредактировав и уточнив его по записям в черновой тетради Цветаевой.
420
Цветаева обыгрывает здесь название места под Парижем, где она в это время жила и с видом которого послала Рильке 7 ноября 1926 г. открытку. Bellevue — буквально: «прекрасный вид» (фр.).
«Год кончается твоей смертью? Конец? Начало! Ты самому себе — самый новый год. (Любимый, я знаю, Ты меня читаешь раньше, чем я пишу) — Райнер, вот я плачу, Ты льешься у меня из глаз!
Милый, раз ты умер, — значит, нет никакой смерти (или никакой жизни!). Что еще? Маленький городок в Савойе — когда? где? Райнер, а как же гнездо для сна? Ты, ведь, теперь знаешь по-русски и знаешь, что Nest — гнездо и многое другое [421] .
Не хочу перечитывать твоих писем, а то я захочу к тебе — захочу туда, — а я не смею хотеть, — ты ведь знаешь, что связано с этим «хотеть».
421
В последнем письме к Цветаевой Рильке спрашивал, как по-русски Nest.
Райнер, я неизменно чувствую тебя за правым плечом.
Думал ли ты когда-нибудь обо мне? — Да! да! да! —
Завтра Новый год, Райнер — 1927. 7 — Твое любимое число [422] . Значит, ты родился в 1876 году? (газета)? — 51 год?
Какая я несчастная.
Но не сметь грустить! Сегодня в полночь я чокнусь с Тобой. (Ты ведь знаешь мой удар: совсем тихий!)
Любимый, сделай так, чтобы я часто видела Тебя во сне — нет, неверно: живи в моем сне. Теперь ты в праве желать и делать.
422
Ср. письмо Рильке к Цветаевой от 10 мая 1926 г.
В здешнюю встречу мы с тобой никогда не верили — как и в здешнюю жизнь, не так ли? Ты меня опередил — (и вышло лучше!), и, чтобы меня хорошо принять, заказал — не комнату, не дом — целый пейзаж. Я целую тебя в губы? В виски? В лоб? Милый, конечно, в губы, по-настоящему, как живого.
Любимый, люби меня сильнее и иначе, чем все. Не сердись на меня — тебе надо привыкнуть ко мне, к такой. Что еще?
Нет, ты еще не высоко и не далеко, ты совсем рядом, твой лоб на моем плече. Ты никогда не будешь далеко: никогда недосягаемо высоко.
Ты — мой милый взрослый мальчик.
Райнер, пиши мне! (Довольно-таки глупая просьба?)
С Новым годом и прекрасным небесным пейзажем!
Марина
Бельвю, 31 декабря 1926. 10 час. вечера.
Райнер, Ты еще на земле, не прошло еще суток».
Борис Пастернак не ответил на это письмо. Но, исполняя просьбу сына, Л. О. Пастернак запросил подробности о смерти Рильке у Е. А. Черносвитовой. Она ответила 11 января 1927 года (приводим ее письмо полностью):