Чтение онлайн

Последнее письмо Пав. Бор. написано было так живо и бодро, как будто ему много лучше стало. В комитет он все-таки не вошел?

Я думаю, что из этих заграничных комитетов ничего практически не выйдет, но польза их все же в том, что у более приличной публики поддерживается менее зоологическое отношение, проявленное ею при первых известиях о "Прокукише". Я считаю, что и это полезно, ибо прямо с ужасом думаю о том, что станет с Россией, если после большевиков сразу нахлынет эта громадная масса оголтело-озлобленных и от злобы поглупевших людей! Тут никакая демократия не выдержит этого напора бешенства.

Ну, пора кончать. Привет Над. Ос. Крепко жму руку.

Ю. Ц.

ИЗ ПИСЬМА П. Б. АКСЕЛЬРОДУ

31 августа 1921 г.

Дорогой Павел Борисович!

Чек на 5 000 марок получил, большое спасибо.

На прошлой неделе, наконец, пришли письма из России после долгого перерыва. Несколько успокоился за участь Федора Ильича, которого, благодаря хлопотам Рязанова, наконец, перевели в московскую тюрьму. Он же добился перевода Бинштока и некоторых других из провинциальных тюрем в Москву же. Ведь, вот, ведет он себя в Москве прилично, а приехал теперь (недели две уже) в Берлин и даже не зашел к Каутским, чем они очень обижены.

Теперь ходят какие-то слухи, что нашу публику стали в России освобождать. А одна телеграмма сообщила, что Центральный Исполнительный Комитет назначил особую комиссию для пересмотра дел меньшевиков, эсеров и анархистов и дал ей право одних из них освобождать, а "непримиримых врагов советской власти" высылать за границу. Очень боюсь, что комиссия использует это право и вышлет за границу десятки людей, которым тут будет невозможно пристроиться. Другое дело, если б выслали Федора Ильича и еще пару товарищей, которые нашли бы за границей применение своим силам.

Товарищи пишут, что благодаря "Вестнику", жизнь наших организаций оживилась. Он приходит весьма аккуратно, а теперь есть серьезная надежда, что будет приходить в достаточно больших количествах. [...]

На днях выходит новая книжка Каутского против Троцкого. Глава из нее, помещенная в "Sozialist", довольно интересна.

Крепко обнимаю.

Ю.Ц.

P.S. В Москву приехала Анюта [Мартынова]. Они продолжают жить в своей подольской глуши, на сахарном заводе. Все у них благополучно, но однажды на них напали бандиты, и Анюта была ранена в руку.

ПИСЬМО П.Б. Аксельроду

4 сентября 1921 г.

Дорогой Павел Борисович!

Спешу сообщить Вам, что я "официально" признан здоровым. При последнем осмотре (вчера) доктор [...] на мой вопрос: "Так что, я мог бы уехать?" ответил: "Да. Но только в Берлине первое время старайтесь не слишком много работать". Таким образом, мы условились, что я еду через три недели, чтобы за это время еще укрепить свое здоровье. От туберкулезного процесса не осталось никаких следов, и вся суть теперь в том, чтобы в Берлине оберегать себя от простуд, что, в конце концов, возможно, если принимать кое-какие меры предосторожности.

Все это очень кстати, так как мое отсутствие уже начало плохо отражаться на наших делах, которые пришли в некоторых отношениях в неважное состояние (между прочим, и в финансовом).

Пересылаю Вам полученное мною для передачи Вам письмо Б.С. Васильева542. Это -- наш старый "оборонец", председательствовавший на нашей партийной конференции в мае 1917 года, на которую мы с Вами попали прямо с вокзала. Человек заслуженный, но фанатично правый, из породы тех наших правых, которые по своей фракционной психологии и в 1917 году, и теперь приближались к своим антиподам -- большевикам. Насколько я мог заметить, и прилагаемое послание носит черты той же психологии, абсолютно не способной понять противника, а потому слишком легко извращающей факты, его характеризующие. Я, конечно, с удовольствием и самым подробным образом дам Вам, если захотите, объяснения по поводу тех или других выдвигаемых Васильевым против нас обвинений. Сейчас укажу только на одно: смешно говорить о том, что наш ЦК ввел в партию "режим осадного положения" (это стало уже ходячим объяснением со стороны наших правых). Я думаю, ко мне как-то не идет вообще "осадное положение" и не только к моим личным свойствам, но и по сути моих организационных взглядов и привычек. А меду тем, все, что ЦК в этой (дисциплинарной) области сделал за эти два года, делалось при моем участии и с моего одобрения, и я не помню еще случая, когда мне бы не удалось удержать местную (московскую) или другие организации от чересчур "свирепых" мер воздействия. Думаю, что больше правды на стороне наших крайних левых, которые обвиняли нас (и особенно меня) за то, что мы отделывались "моральными" резолюциями или полумерами в некоторых случаях такого скандального рода, которые не потерпела бы ни одна с[оциал]-д[емократическая] партия в мире. Действительно, такие случаи были, и мы, в сущности, в подобных случаях пользовались тем, что наша партия загнана в подполье и многое не получает огласки, а потому не реагировали так, как было бы необходимо, даже и с нашей точки зрения. И делали это потому, что -- увы!
– - слишком много старых товарищей запуталось и более или менее погрешило против азов социал-демократизма.

Часть письма Васильева зашифрована. Она пишет, что "ключ" пошлет другим путем (пока я не получил). Самуил Давыдович, конечно, поможет Вам произвести расшифровку.

Так что, если Вас заинтересуют "обвинительные пункты" письма, напишите мне, какие остановили Ваше внимание, и я Вам пошлю свое разъяснение.

Последнее письмо, полученное из Москвы, не сообщает ничего отрадного: наши продолжают сидеть; курс большевиков, по-прежнему, "твердый" (что, впрочем, явствует и из разгона кусковского комитета). Не знаю, догадались ли Вы уже сами, что эта парочка Прокопович-Кускова, хотя внутренне и настроена весьма обывательски консервативно, но по своим природным свойствам проявляла -- еще до комитета -- изрядную дозу приспособляемости к советским владыкам и, совместно с такими тряпичными людьми, как Гуревич [Смирнов], внесла тот же дух и в комитет (потому-то и не пускали они в него наших). Однако и это не помогло им.

Любопытную новость сообщают про Ерманского. Она меня очень позабавила, хотя ему самому не до смеха. Я Вам уже писал, что с полгода назад он ушел не только из ЦК, но и из партии (как он написал, "временно"). Для нас всех было ясно, что этот уход носит характер очень трусливого и подловатого действия. Ерманский уже давно стремился вырваться за границу, что, конечно, простительно. Он же первый и поднял у нас вопрос, чтобы мы энергично добивались у большевиков паспортов для наших делегатов. Он нас также убедил, но когда стали назначать кандидатов, то ни один голос не был подан за него, хотя он и заявлял, что ему хотелось бы поехать "заняться научной работой". Но все наши боялись, что он будет компрометировать партию, и его намеков не понимали. Тогда он пытался добиться от какого-нибудь ведомства "научной командировки", но безуспешно. Очевидно, ему дали понять, что его меньшевизм является помехой. И вот он внезапно подает заявление о выходе из партии, которое с начала до конца звучит фальшью. Он не решился (для этого он слишком честен или слишком труслив) заявить, что принципиально отвергает партийную линию, а потому спрятался за мою спину и заявил, что пока-де во главе ЦК был я, он мог, поддерживая меня, обеспечить правильную линию ЦК, но с моим-де отъездом ЦК якобы стал "праветь", делать уступки "мелкобур-жуазным тенденциям", а потому он, не будучи в силах один бороться, "временно отходит от партии", чтобы вернуться снова, когда его деятельность сможет быть полезна. Echt543 Ерманский! Ни в партии, ни вне ее! Вся эта мотивировка, конечно, сплошная чепуха, ибо он как член ЦК отлично знал, что, уехав, я только и делал, что отсюда писал в ЦК увещания всякий раз, как узнавал, что Ерманский и другие пытаютя сбить его на путь усиления "левизны" (главным образом, в вопросах организационной борьбы с правым крылом). Но ему все это нужно было, очевидно, чтобы добиться заграничной командировки. И вот теперь он добился. Но случилось нечто истинно российское. Когда он прибыл на границу, чекисты вдруг заявили, что сомневаются в подлинности разрешительной подписи ЧК на его паспорте (очевидно, им приказали из Москвы) и обыскали его. При обыске же нашли у него текст этого самого его письма в ЦК о полувыходе из партии (он, очевидно, вез его как доказательство, что он, собственно говоря, не совсем ушел из партии, и это ему было, разумеется, нужно для разговоров с представителями Интернационала). Но когда чекисты открыли такую бумагу, то решили, что он надул большевиков, ибо "не настоящим образом" ушел от меньшевиков (ведь он там подчеркивает свою "полную солидарность с Мартовым"). Ввиду этого, они его отправили обратно в Москву, а там его посадили в Бутырки, причем Менжинский544 (начальник особого отдела в ВЧК) заявляет: "Ну, этот у меня посидит!". Наши в письмах не скрывают своего злорадства, и я воображаю, с каким лицом он появился в Бутырки перед нашими, сидящими там.

Я не пожалел подробностей, так как знаю Вашу давнюю и глубокую "симпатию" к этому бездарному педанту. А притом это довольно характерный для наших порядков эпизод, не правда ли?

Получил и прочел новую брошюру Каутского против Троцкого. Увы! Она меня немало разочаровала. Уже его "Terrorismus und Kommunismus"545, при правильности основной мысли и отдельных удачных местах, производил впечатление растянутого и местами педантичного произведения. Здесь же рядом с главами, написанными с подъемом и некоторым пафосом, другие просто вялые и неинтересные. Но что хуже -- брошюра (128 страниц) не производит впечатления цельности, чему отчасти способствует ее неудачная архитектура: первые две главы ("демократия" и "диктатура") внутренне связаны и в них критика большевизма идет так сказать crescendo546 от частностей к общему; кончается параграфом о Der drohende Zusammenbruch547. А после этого начинается третья часть: Der Arbeitszwang548, касающаяся, в сущности, одной частности большевистской системы, благодаря чему впечатление ослабевает, тем более что сама эта глава написана и менее живо, и менее содержательно. А между тем, именно на этом вопросе -- o Staatsclаverei549 -- следовало бы, главным образом, бить большевизм, так как по вопросу о "диктатуре" уже, в сущности, все сказано. Это тем более досадно, что брошюра Троцкого550, в сущности, весьма пустая и слабая даже для Троцкого, написана не без внешнего блеска. Боюсь, что брошюра Каутского пройдет незамеченной и успеха иметь не будет.

Ну, я заболтался. [...] Обнимаю.

Ю.Ц.

P.S. До 20-го, значит, я здесь. Перед отъездом, разумеется, напишу.

Письмо С.Д. Щупаку

St. Blasien, 15 сентября 1921 г.

Дорогой Самуил Давыдович!

Уезжаю отсюда (окончательно) 19-го (в понедельник). Пришлось ускорить отъезд, чтобы поспеть к 20-му во Франкфурт, где состоится совещание венского Исполнительного Комитета. Там я пробуду два дня, и в Берлин. Квартиры пока в последнем не имею.

Петербургский "заговор" сфабрикован по всем правилам чекистской науки. "Меньшевики", там фигурирующие, суть та "группа с.-д.", которая в последнее время составилась из остатков наших правых и остатков "Единства"551. Ясно, что между этой группой, матросами, прибывшими из Финляндии, и интеллигентами кадетского толка были личные связи, которые при помощи провокаторов или "раскаявшихся" не трудно было превратить в "заговор". Как видно, то же готовится и в Москве с Кишкиным552. Во всем этом всего более поражает наивность этих старых кадетских дураков, прежде всего пишущих длинные записки о будущем строе России и хранящих эти записки у себя.

Читал о том, как Загорский и Степан Иванович [Португейс] пытались в вашем комитете сказать "свое слово".

Привет Над. Ос. и Павлу Борис.

Ю.Ц.

Хорошо было бы где-нибудь отметить, что Григорий Алексинский553 против обыкновения рассказал в "Matin"554 правду об экспроприаторском прошлом Красина и Литвинова555, но умолчал об одном, что сам принимал участие в этих денежных операциях, и участвуя в качестве члена следственной комиссии под председательством Чичерина в расследовании этого дела, яро боролся против раскрытия его подробностей.