Чтение онлайн

Прошу госпожу Лемер принять выражение совершеннейшего моего к ней почтения.

Пр. Мериме.

ГОСПОЖЕ ЛЕМЕР

{Лондон) 14 {декабря) 1832,

Сударыня.

Довольно забавно выходит и, верно, хлопотно для Вас, что я вынужден отсылать в Кале письмо, которому положено вернуться в Лондон. Но Вы, видимо, хорошо знаете, сколь рассеяна бывает наша подруга, леди А<льджернон> С<еймур>. Она запамятовала дать мне свой адрес. Не будете ли Вы столь добры, чтобы сообщить его мне или, если это невозможно, передать ей два прилагаемых письма 4. Когда же Вам неизвестен адрес леди А. С., я просил бы Вас оказать мне любезность, сохранив эти письма до моего приезда в Кале. Я взял бы на себя смелость заехать и Вас от них освободить.

Если бы я мог быть чем-либо полезен Вам тут, я с величайшим удовольствием принял бы любое поручение; кроме того, когда бы Вы милостиво согласились, я через несколько дней прислал бы с полдесятка вопросов, на которые Вы вольны были бы не отвечать.

Все письма, какие Вы станете посылать мне в Лондон до 25 октября, я получу по адресу: Рг. М., Esq. St-James Street 33. Если же возникнет у Вас надобность передать мне что-либо в Кале,— вроде того, скажем, что Вы не хотите меня принимать,— Вы можете оставить письмо в гостинице «Кийяк». Заехать я намереваюсь числа 26-го или 27-го.

Примите, сударыня, выражение величайшего моего почтения.

Пр. Мериме.

6

ГОСПОЖЕ ЛЕМЕР

{Булонь-сюр-Мер, 29 декабря 1832 г.). Гостиница «Лондонская», Булонь-сюр-Мер.

Я только что виделся с нашей подругою. Свидание прошло так, как и можно было ожидать от столь рассудительного человека, как я. Рассудительность же нашей подруги превзошла все мои ожидания. А уж о любезности ее и говорить не приходится; поначалу она была страшно капу-гана, но по истечении часа беседыг мы чувствовали себя как старые друзья. Что и говорить,— я вправе упрекнуть ее в чудовищной лжи. Ведь она уверяла меня, будто никому не показывала моих писем. Однако ж бранить ее за это бесполезно. Тем более, что я не говори я ей о нашем вчерашнем разговоре. Таким образом, учитывая все обстоятельства, я полагаю разумным Ваше решение скрыть от нее, что Вы все мне рассказали.

Она показалась мне прехорошенькой и очень схожей со своим портретом. Я же ей Костюшко1 не напомнил вовсе — видимо портрет мел, что у нее, слишком мне льстит. Если бы мы виделись с нею часто, возможно это стало бы несчастьем для нас обоих. Пусть лучшё между нами лежит тридцать с лишком почтовых перегонов. Вероятно правильнее было бы совсем не писать ей, но согласитесь, сударыня, что после того, как я столь долго и терпеливо пребывал жертвою мистификации, у меня есть право на возмещение убытков. Как видите, сударыня, я безгранично пользуюсь Вашим согласием стать моим доверенным лицом. В конце концов это — возмездие, которое, к тому же, весьма мне приятно.

Примите, сударыня, выражение моих почтительнейших чувств.

Пр. Мериме.

7

ГОСПОЖЕ ЛЕМЕР

Париж, 3 января (1833}.

Сударыня,

Спешу ответить на письмо, которое Вы мне прислали, оказав тем величайшую честь. Я рад узнать, что здоровье мадемуазель Женни улучшилось, и в известной мере горд, что Вы считаете меня тому причиною. Ведь именно следуя Вашему совету, я согласился принять предложение о встрече и счастлив, если она пошла во благо.

Но, сударыня, что за спектакль мы разыгрываем? Слыхано ли когда-нибудь со времен Анны Радклиф *, чтобы мать подслушивала, о чем беседует ее дочь наедине с молодым человеком. Это свидетельство самого низкого вкуса, и я не понимаю,.*как могла мадемуазель Женни согласиться на подобный шпионаж. По правде говоря, я раскаиваюсь в том, что вел себя все это время столь открыто. Со мною хитрят немилосердно — слова правды не услышишь, а Вы, сударыня, соблаговолив приоткрыть для меня завесу над этим наворотом тайн, не разрешаете мне ни жаловаться, ни упрекать виновную. Я весьма раздосадован поведение^ мадемуазель Ж<ении>. Она не сдержала слова, допустив третьего участника к нашей встрече. Кроме того с детской наивностью она предлагает мне возвратить мои письма «через некоторое время», словно бы доказывая, что читала их она одна. Вот уж в самом деле престранная логика. Когда бы Вы были столь добры и разъяснили бы все нашей подруге, Вы совершили бы доброе дело и чувствительно обязали бы меня. Матушке тоже не повредит кое-что разъяснить.

Ц Проспер Мериме

Вы любезно осведомляетесь, сударыня, о состоянии моего здоровья. Путешествие наше сопровождалось лютейшим холодом. Я заработал ужасную боль в горле, а хлопоты, связанные с Рождеством, повергли меня в настроение и вовсе отвратительное. Что же до мадемуазель Ж<ен~ ни), она, сдается мне, следует совершенно неправильному режиму и живет только сухими фруктами и тому подобной дрянью! А это решительно лишено здравого смысла. Пусть ее читает романы — ладно, но нельзя же воспринимать буквально все сумасбродства, изобретаемые романистами.

Примите, сударыня, выражение моих почтительнейших чувств.

Пр. Мериме.

8

ГОСПОЖЕ ЛЕМЕР

15 января 1833.

Сударыня,

Я исполнил Ваше поручение, касающееся бюджета Кале, тотчас по получении Вашего письма. Но к несчастью влияние мое в Министерстве торговли после прошедших межминистерских перемен 1 странным образом поубавилось. Однако ж, сударыня, я сделал все от меня зависящее и счастлив был бы безмерно, когда бы просьба моя чему-нибудь помогла.

Минут десять назад я получил письмо от мадемуазель Ж<енни>, доставившее мне живейшее удовольствие. Впервые она говорит со мной открыто. И признается, что показывала мои письма Вам, показывала их своей матушке и даже миссис Джейн, приходящейся, насколько я понимаю, женою тому старику, которого мы прозвали Бартоло 2. Она призналась даже, что ее мать подслушивала наш с нею разговор. Короче говоря, она исповедалась, ничего не скрывая, с присущими ей изяществом и обаянием. В самой полноте этой исповеди сквозила, однако, какая-то сатанинская гордость, и искренность ее была связана в некоторой степени с тем удовольствием, которое мы самолюбиво испытываем при мысли: «Я не скрываю моих недостатков». Но нынче мне наконец хочется быть милым, и оттого я нашел ее письмо прелестным. И я ответил бы тотчас же, когда бы не боялся излишне скор'ым прощением, в котором не могу отказать, уронить менторское свое достоинство. Мадемуазель Ж<енни> просит меня ничего Вам не говорить. Главное, она советует не ругать Вас, ибо виновата во всем она одна. Видите, сударыня, какую я заработал репутацию. Я — нечто вроде домового, и все ужасно меня боятся. Выслушав ее совет, я поздравил себя с тем, что ни словом не обмолвился о наших с Вами переговорах.

Весьма затянувшийся визит одного депутата заставил меня пропустить час отправления почты. А потому письмо сие уйдет завтра вместе с другим, адресованным мадемуазель Ж<ешш>. Она сообщила, что должна нанести Вам визит и пожурит Вас сама. Не будете ли Вы столь добры, чтобы передать мне все, что она расскажет о нашей встрече в минувшем году? По обыкновению моему я был тогда весьма великодушен, велико-

душнее даже, чем мог бы быть, не повстречайся я ранее с Вами. Бывают у меня, однако ж, краткие мгновения, когда великодушие мое истощается, и я начинаю изменять себе самым непостижимым образом. Вся прелесть и смехотворность сцены для подслушивавшего была, однако, утрачена, и более того, чтобы вернее судить о происходящем, ему бы надобно было забраться в камин.

По совести говоря, все это яйца выеденного не стоило и для всякого другого было бы совершеннейшим пустяком. Оно бы и было совершеннейшим пустяком, даже если бы в комнате находилось еще человека три или четыре, но при столь серьезном и даже полуфилософическом начале нашего свидания выглядело забавно. Вполне возможно, что Ж<енни> Вам об этом не скажет. Если же заговорит, Вы без труда догадаетесь, отчего я не стал о том рассказывать сам. А коль скоро она ничего не скажет, я расскажу Вам, в чем дело. Но никаких прямых вопросов — не то наши с Вами отношения станут слишком очевидны, тогда как мадемуазель Ж<ен-ни> не должна о них догадываться. Глупо, право же, но мне было бы любопытно, услышите ли Вы обо всем от кого-либо, кроме меня.