Чтение онлайн

Увы, задавая этот вопрос, чаще всего возвращаешься к обычному ответу: плохая у нас культура. Плохое у нас воспитание, плохая школа. Один из достойнейших русских профессоров недавно писал мне: «Я вижу лишь один путь, который может вывести нас из настоящего жалкого состояния, – путь, по которому шла наша соседка Германия, достигшая в сравнительно короткое время и колоссальных накоплений материальных богатств, при бедности страны природными богатствами, и удивительного объединения отдельных враждовавших между собою народностей Германии». Какой же это путь? Об этом будет ниже, но в самом деле нелишне вспомнить, что тот же государственный маразм, что переживаем мы, то же общее поглупение и неудачничество переживала некогда, всего сто с небольшим лет назад, и наша торжествующая во всем соседка. Если Россия раздирается теперь инородческим сепаратизмом, то нелишне вспомнить, что и Германия раздиралась не только враждою между отдельными немецкими народностями, но даже каждый город, каждая местность старались обособиться от окружающих и тщательно оберегала свои мелочные интересы. Общая грызня немцев дошла до апогея к началу XIX столетия и много способствовала занятию Германии наполеоновскими войсками. Немцы до того пали духом, что серьезно усомнились в возможности поднять свою культуру. Как у нас теперь, и у немцев все родное тогда презиралось, часто до проклятия, а превозносилось чужое, особенно французское. Но пробудил Германию гнев Господень. В 1807-1808 годах прогремели мужественные «Речи к немецкому народу» Фихте [91] . Это был простой профессор философии, но, вопреки многим философам, не лишенный ясности практического понимания. Фихте напомнил немецкому народу элементарную истину, что как всякая вещь носит на себе печать дарования или бездарности сделавшего ее мастера, так и современный человек есть продукт семьи и школы. Невозможно иметь сильных и здравомыслящих людей, если приготовлять их в прежней варварской и схоластической школе. Фихте решительно призвал немецкий народ к реформе школы как к единственному средству спасения несчастной родины. Какою должна быть школа, это к тому времени уже достаточно было выяснено Песталоцци [92] . Огромный ли талант Фихте, или трагическое положение отечества, или исключительное счастье философа встретить внимание прусского двора, но правительство Пруссии откликнулось на горячий призыв и предприняло реформу школы. Появился кантианец Гербарт [93] , отец научной педагогики, затем Фрёбель, применивший систему Гербарта для детей дошкольного возраста. Вот что спасло разлагавшуюся тогда Германию.

Системы Гербарта и Фрёбеля [94] легли в основу обучения как воспитания немецкого юношества. Особенно система Гербарта одно время – и довольно продолжительное – применялась с большою, может быть, даже излишнею строгостью. Формальные ступени в преподавании урока распределялись даже в народных школах по минутам, и горе было тому учителю, которого окружной инспектор заставал не на той ступени в объяснениях, как выходило по времени. Это отдает педантизмом, но в педантизме кроется и хорошая сторона – добросовестность и точность. Ставя целью воспитания добродетель и беря средствами для него надзор, выправку и обучение, Гербарт продолжал идеи Песталоцци относительно наглядного преподавания. Опираясь на то, что человек знает хорошо лишь то, что умеет, этот метод преподает науку как искусство, через непосредственную практику каждого ученика. Благодетельные результаты переустройства самой колыбели народной культуры не преминули скоро же обнаружиться. Над Германией точно промчалось дыхание жизни, освежающее и бодрящее. Тренированная на труд школьная молодежь вынесла в жизнь не ослабленную, как дотоле, энергию, не погашенную пытливость, а, напротив, – все эти силы, укрепленные и поддержанные умением трудиться. Довольно быстро германское отечество было изучено немцами во всех отношениях – и народные богатства, и залежи старой литературы были освещены и раскрыты. Новое преподавание истории и литературы не схоластическим путем, а пути переживания (Mitgefuhl, Mitleid) учениками в душе как бы оплодотворило гений немецкой расы. Найдя естественный выход для творческой работы, немецкое общество заметно облагородилось: стала исчезать сепаратистская вражда между отдельными немецкими народностями, смягчилась грубость обхождения и сам собою выдвинулся величайший лозунг, возвеличивший Германию, – лозунг объединения. Когда одичавший дух тевтонов, раздробленных и враждующих между собою, был обработан культурной школой, вновь как бы проснулся древний Барбаросса, спавший в пещере горы Кифгойзер, и он выехал на эту гору в образе уже нового германского императора Вильгельма I [95] . Таков смысл величественного памятника, к которому со всех сторон Германии стекаются теперь экскурсии учеников.

Мы плохо знаем и Германию, и Россию. Твердя, что Францию победил под Седаном школьный немецкий учитель, мы не догадываемся, что Россию разбил под Мукденом… русский школьный учитель. Именно своей отвратительной школе сверху донизу Россия обязана и военными, и мирными своими поражениями. «Когда попадешь в народную школу Германии, – пишет мне упомянутый почтенный ученый, – то наглядно убеждаешься, что иных результатов, кроме великих, она дать и не может. До такой степени там поставлена просто и здравомысленно фабрикация пригодных к жизни молодых людей. В простоте и здравомыслии школьных приемов вы, однако, различите великие начала, высказанные когда-то плеядой гениальных педагогов начиная с Коменского. Например, концентрация преподавания различных предметов кроме знаний вводит в душу ребенка одни и те же положения нравственного порядка – любовь к семье, к родине, к отечеству, религиозность, мужество, верность, правдивость и т. д. Немецкая школа воспитывает нравственных людей, наша же, схоластическая, развращает их. «Du, Deutsches Kind, sei tapfer, treu und wahr!» («Немецкий ребенок, будь храбрым, преданным, честным!») – вот моральный лейтмотив немецкой школы. Часто ли он слышится в русской? В то время как немецкая школа не стыдится открыто выставить добродетель как национальное преимущество немцев, у нас само слово «добродетель» иначе не произносится, как иронически. Благодаря способу воспитательного преподавания дети кроме знаний выносят из немецких школ нечто неизмеримо более драгоценное – чувство долга, твердые нравственные правила, вполне определенные, составляющие как бы кремль души. Кругозор немца, может быть, и замкнутый, но стойкий, дающий опору благородному характеру. Какое великое облегчение для большинства средних натур иметь уже заранее готовые директивы поведения и во многих жизненных случаях поступать не думая, не колеблясь, по привычке и в то же время правильно, без ошибки. Для свободы остается еще много места, но она рационально стеснена и не является беспочвенной, как у нас.

Мне кажется, никогда так ярко не сказалось отсутствие нравственного воспитания в России, как в эпоху несчастной войны. Очень выдающиеся и просвещенные люди потеряли тогда разум и не знали, что им делать – отступать или наступать, щадить врага или щадить самих себя. Ведь доходило до того, что перед началом решительной битвы один из наших полководцев заплакал от мысли, что будет столько пролито человеческой крови. Стало быть, какой это ужас – война! Немудрено, что полководец с таким настроением был даже с превосходными силами разбит неприятелем, не проливавшим подобных слез.

Совершенно таким же шатаньем плохо воспитанной души русской я объясняю и то, что за десять лет до японских пушек мы были разгромлены немецкими перьями, писавшими торговый договор. Я не хочу даже наводить справок, кто из наших теперешних звездоносцев рассуждал тогда с немцами в Берлине, – не хочу называть имен, ибо сановные имена, покрытые графской короной или непокрытые, непременно вступят в полемику. Сейчас же в редакцию полетят опровержения: что, мол, вы говорите! Да ведь я тут ни при чем! Моя хата была совсем с краю, меня двадцать лет назад и на свете не было и т. п. Не в именах дело, а в характерах русских, постыдно уступающих нынче и приятелям, и врагам. Уступать и отступать – это сделалось как бы национальною нашею чертою. В предчувствии отступления нам лень и выбрать позиции, и отстоять их. Нехитрое, казалось бы, дело – изучить условия коммерческого договора. Не нужно монокля в глазу, чтобы рассмотреть гибельные последствия тех или иных параграфов, но если в душе уже заранее решено, безотчетно и бесповоротно, что прежде всего нужно понравиться немцам, заслужить благоволение немецкого правительства, добрый отзыв императора Вильгельма (а это уже ключ к карьере по возвращении домой), то даровитейший чиновник не слишком вникает в суть дела. После любезных, сделанных ради приличия кое-каких возражений он подписывает с легким сердцем прелиминарные соглашения. А в Петербурге думают, что «там», на аванпостах борьбы, сделано все, что возможно, и к роковой сдаче по всему фронту прикладывается штемпель. Немцы, затаившие дыхание, произносят наконец торжественное «abgemacht!»

А было время, когда мы не отступали, а наступали. Это было в золотой XVIII век, когда у нас водились сильные характеры – и на поле брани, и на дипломатическом поприще. Откуда же брались эти характеры? Ведь у нас никогда не было школы, основанной на идеях Коменского, Песталоцци, Гербарта, Фрёбеля. Правда, но у нас все-таки была кое-какая школа, более родственная германской, чем нынешняя наша школа. Русское характеры воспитывались в старой религиозной и патриотической семье, и если не от учителей, то от родителей дети слышали внушения долга, верности, чести, любви к отечеству и презрения ко всему дурному. Домашние и школьные учителя того времени были настолько религиозными, что невольно передавали эту черту и воспитанникам своим. Вот почему Суворовы, Кутузовы, Багратионы, Румянцевы не знали, что такое поражение. Вот почему екатерининские дипломаты находили в своей душе гордое чувство уважения к своему народу и потребность постоять за его интересы. Чтобы понять, почему мы двадцать лет назад сдались немцам в Берлине, а десять лет назад сдались японцам в Портсмуте, достаточно вспомнить, что под конец прошлого века и к началу нынешнего к верхам чиновной власти подобралось поколение, воспитанное в 1850-е и 1860-е годы. То была эпоха писаревщины и базаровщины, когда евангелием русской жизни служило «Что делать?» Чернышевского. Я не ставлю знаменитый роман ниже современных «Ключей счастья» г-жи Вербицкой, но позволю себе спросить: что же будет с Россией, когда посеянные в наше время «ключи счастья» через несколько десятилетий взойдут?

6 марта

11 марта

Безобразные выходки киевских и львовских мазепинцев не останутся бесследными. Волна предательства, прокатившаяся по России в виде более или менее наглых украиноманских манифестаций, всколыхнула русское общественное сознание и возбудила вполне уместную тревогу. Опровержения г-на Суковкина, киевского губернатора, едва ли в состоянии рассеять эту тревогу, ибо наперекор опровержениям нашлись десятки киевлян, готовых удостоверить факт преступной демонстрации. Г-н Суковкин как губернатор лицо столь же ответственное, сколь заинтересованное в том, чтобы в его городе не произошло названного чудовищного происшествия. При всей служебной добросовестности он едва ли в состоянии отнестись к данному событию вполне объективно. Г-н Суковкин со слов подчиненных ему полицейских властей официально утверждает, что сообщения «Нового времени» неправильны, между тем другое официальное лицо – член Государственной Думы Лелявский категорически заявляет, что эти сообщения совершенно правильны. Он в разгар происшедшего был в Киеве, он «от лиц весьма уравновешенных и спокойных» слышал сообщения, что они были очевидцами безобразий и слышали позорные крики: «Долой Россию! Да здравствует Австрия!» Телеграммы «Нового времени» г-н Лелявский прочитал позднее и увидел, как они совпадали со всем слышанным им в Киеве. При таком серьезном разноречии официальных данных с неофициальными, безусловно, требуется официальная же проверка каким-нибудь третьим способом, и эта проверка, по слухам, уже ведется.

Как бы ни были нравственно ничтожны негодяи, дерзнувшие оскорбить великое свое отечество в публично-мятежном бесчинстве, они должны быть разысканы и наказаны. Закон не должен бездействовать, ибо если оскорбление государства есть государственное преступление, то безнаказанность его явилась бы преступлением самого государства. У нас, лояльных русских граждан, нет иного правительства, кроме существующего, и потому мы на него именно возлагаем все наши надежды и всю ответственность перед родиной. Нельзя смотреть сквозь пальцы на мазепинские выступления – их нужно беспощадно наказывать, истребляя ядовитое семя в его всходах и самых корнях. Это относится не к одной лишь преступной выходке киевских мазепинцев, поддерживаемых жидами, поляками и кавказцами. Перуны вооруженной законом власти должны поражать государственную измену на всем пространстве ее досягаемости…

Бесспорно, одна ласточка не делает весны, и если бы в России действовала одна шайка предателей, она не могла бы возбуждать большой тревоги, но в последнее десятилетие выяснилось весьма широкое распространение мазепинства, опирающегося на две базы – на денежную поддержку Германии и на самую разнообразную поддержку Австро-Венгрии. При таком положении дел безумно было бы не придавать значения величайшей из опасностей, теоретически возможной для России и уже готовящейся. Если речь серьезно зайдет о разрушении единства русского народа, то это такая беда, ради предотвращения которой выгоднее вести ряд кровопролитнейших войн, нежели примириться с ней. Я хочу сказать, что если бы план немецких империй использовать мазепинский сепаратизм был поставлен как практическая задача, то, не дожидаясь ее решения, мы должны были бы воевать и с Германией, и с Австрией как с врагами, ведущими минный подкоп под наше государственное здание. Пока до этого дело не дошло, все-таки следует начать самую деятельную и непримиримую борьбу со сравнительно бессильными проявлениями мазепинства в самой России. Не дожидаться же, господа, когда бессильное сделается могучим и уже неодолимым. Мы во всем убийственно опаздываем, зевая да почесывая в затылке, но есть несчастья, присутствие которых должно сдувать самую мертвую дремоту. И маленький поджог, и маленькая течь на корабле, и маленькая груда камней поперек рельсов, и маленькая доза яда – все это не такие явления, чтобы ждать разгара их последствий…

Кроме правительства, на котором лежит священный долг организации народной обороны, пора, мне кажется, вникнуть в мазепинскую измену и русскому обществу, в особенности великорусскому. Я вполне искренне верю общерусскому патриотизму многих образованных малороссов и большинства малороссийского простонародья. Между теми и другими я встречал таких одушевленных и стойких носителей имперской нашей идеи, что дай Бог очень и очень многим великороссам подняться до этого высокого уровня. Но исключения все-таки не составляют правила – общее же правило таково, что большинство «хохлов», считая себя русскими, недолюбливают «москалей» и довольно равнодушны к всероссийской идее, представительствуемой главным образом великороссами. К чему неравнодушны хохлы, и часто до пламенного обожания, так это к своей Украине – ее одну они называют «Украйна-маты». Хотя через тридцать девять лет минет уже три века объединения Великой и Малой Руси, но так как и московское, и петербургское правительство не отличалось широкими историческими горизонтами и не заглядывало в даль веков, то вместо быстрого слияния областей в одной великой культуре (что почти удалось первым Рюриковичам) получилось скорее закрепление бытовых различий и расхождение народных культур. Только со времен Екатерины II началось заметное влияние великорусской государственной культуры на Малороссию. В век Гоголя оно достигло своего апогея, но при Императоре Николае I уже зародилось украиноманство в ряду других инородческих сепаратизмов и революционных течений. У нас проделали с украиноманством весь, так сказать, бюрократический ритуал борьбы со злом. Ритуал таков. Заметив зло, если оно совсем незначительное, его так или иначе подавляют. Но если зло оказывается сложное и страшное по своим последствиям, то у нас делают вид, что ничего не заметили. В упорном игнорировании зла проходят десятилетия, но наступает время, когда ало начинает выпирать из почвы, теснить и наступать. Тогда чаще всего теряют голову и идут на уступки. Все эти этапы были пройдены и мазепинским движением, не раз возобновляясь.

Обыкновенно игнорирование вещей близко к игнорации в отношении их. Говорят: «Какие пустяки! Что такое мазепинцы? Все это вздор, политическое мелкое сектантство, не более. Малороссы все лояльны, целый ряд их торжественно заявляет о своей лояльности». На это можно заметить, что ведь и сам Мазепа очень долгое время считался лояльным. Даже более того: он долго и был лояльным, но вот подите же, в конце концов оказался предателем. Мазепа был, подобно мазепинцам, польского воспитания, но православный. Еще до Петра Великого он вошел в доверие московских бояр. Именно лояльностью своей он обворожил фаворита Софьи – князя В. В. Голицына [96] и добился гетманской булавы. Мазепа вполне добросовестно участвовал в Крымском походе Голицына, умел понравиться молодому Петру, усмирил даже одно восстание на Украине (Петрика), принимал деятельное участие в походах Петра к Азову. В начале шведской войны он воюет со шведами, строит Печерскую крепость и пр. Уже в возрасте за шестьдесят лет Мазепа вдруг сбрасывает свою лояльность и совершает сразу двойную измену: не только Петру, но и самой Малороссии. Немногим малороссам известно, что потайному договору с королем Станиславом и Карлом XII Малороссия, восставшая на Петра, предназначалась целиком Польше, а Мазепа награждался княжеством полоцким и витебским. Стало быть, не о самостийности Украины мечтал он, а о новом подчинении народа ненавистным ляхам. Вот вам психология предателя, всю долгую жизнь казавшегося верноподданным. Нынешние мазепинцы в огромном большинстве усвоили всю душу своего патрона, проклятого Церковью. Они притворяются безусловно верными России, они даже служат ей на всевозможных поприщах, иногда служат недурно, но в душе у них всю жизнь таится измена, и, может быть, двойная измена. Вместо «самостийности» Украины они охотно подведут свою родину под ярмо австрийцев, а сами не получат, конечно, вассального княжества, о котором мечтал Мазепа, но все-таки получат какую-нибудь подачку, хотя бы частичку «фон», которую получил за свое мазепинство г-н Василько, галицкий украиноман. Вот почему видимая лояльность еще ровно ничего не говорит; надо помнить, что под нею очень часто затаены застарелые ненависть и измена.