Письма Колумбу
Шрифт:
Что же нашло на этих уроженцев суровой Кастилии, беспечной Андалусии и гор Эстремадуры? Можно ли объяснить эксцессы лишь несходством жизненного идеала коренных жителей и завоевателей? Может быть, мрачная средневековая Европа мстила детям природы за свою собственную безрадостность? Или внутри каждого из нас кроются сходные силы и такими мы предстаем в ситуациях, когда осыпается лак? Не отыщется ли в моей европейской современности параллелей тому, что в ту пору разыгралось в Карибии и дальше на запад?
Впрочем, и тогда не вся Европа реагировала одинаково. Лас Касас, коему предстояло на полвека стать нечистой совестью испанской конкисты, хотя и почитал законным распространять среди неверных истинную веру, в остальном полагал, что не следует трогать туземцев и их земель: «Индия принадлежит индейцам!»
Венценосные испанские супруги шли несколько дальше. По их доктрине, христианским монархам принадлежало неоспоримое право подчинять себе нехристианские страны. Однако тем самым туземцы становились подданными испанской короны наравне с жителями Каталонии и Арагона. Сколь энергично волевая красавица королева внушала Вам, что подданных нельзя обращать в рабство, с ними надо обращаться тиу bien у amoro samente — хорошо и любовно, — говорится в одном из ее повелений!
Лас Касас был идеалистом, его можно было не принимать всерьез. Да и воля доньи Изабеллы не могла своротить горы. Колонисты ведь для того и отправлялись за море, чтобы заставить других гнуть спину на себя, а иначе стоило ли им тащиться в Ваши Индии. Сколь хитро старались Вы не замечать развал Вашего дела, когда содействовали внедрению системы, по которой колонисту выделяли землю и поручали заботиться о живущих на ней индейцах, помогая им развивать местные ресурсы. Система эта получила наименование энкомьенда{12}, оставляющее впечатление законности, делового подхода и рачительности. Венценосные супруги сочли за лучшее приглушить голос совести и одобрить компромисс, к тому же предоставляющий такую восхитительную возможность приобщать язычников к правой вере. Все более или менее стыдливо закрывали глаза на очевидную истину: что аборигены оказывались целиком во власти плеток и произвола энкомьендерос.
Явился еще один образец для будущих основателей государств.
У этой системы была слабость, конечно же, очевидная и для Вас: жизненный ритм островитян отличался от европейского. Они вросли корнями в экологический баланс щедрой местной природы. Когда их принуждали к тяжелому труду на плантациях или на промывке золота, они выбивались из привычного ритма, песни замирали в их устах, из-под ног ускользала опора. Одни убегали в горы, преследуемые собаками, другие в отчаянии травили себя кассавой{13}, большинство просто угасали, лишенные воли к жизни.
Пока волна белых переселенцев достигла только волнолома перед материком бронзовокожих. Здесь она остановилась на четверть века — «история затаила дыхание». На островах среди редеющего коренного населения — белые, не подозревающие о том, что кроется вдали за коралловыми рифами. На материке — просвещенные народы, прилежно шлифующие свои высокоразвитые культуры, не ведая, какой девятый вал набирает силу.
Четверть века — и вот уже один Ваш бывший каютный юнга{14} прокладывает путь за грядами битых штормами коралловых рифов, у которых Вы повернули назад. Наконец-то белокожие видят воочию образчики азиатской роскоши, предмета Вашей страстной и тщетной мечты.
Это явилось сигналом к штурму. С Хуаны, Эспаньолы, Ямайки устремляются на запад люди, жадные до грабежа и приключений, в отличие от Вас — без королевской грамоты в кармане, пираты, учреждающие пиратские империи, чтобы, выполнив черную работу для испанской короны, уступить место внешне более респектабельным силам.
В истории большинства стран есть неприглядные страницы. Те, что пишутся в эту пору, принадлежат к самым грязным.
Не успела улечься волна от каравеллы, которую Ваш каютный юнга провел через залив, как за ним следует Эрнан Кортес. Повеса, ранее в основном покорявший дамские будуары, теперь во главе нескольких сот конных воинов{15} подчиняет себе хорошо организованное государство с населением около шести миллионов.
Перед испанцами открывается империя Моктесумы{16}. Загрубелые конкистадоры чуть ли не впадают в умиление перед красотами Теночтитлана — города Кактусовой скалы, центра великолепной империи народа, называющего себя когда мехика, когда ацтеками по имени своей мифической родины. Зеленые рощи, роскошные сады, город, частично построенный на воде, с каналами вместо улиц. Богато украшенные храмы и другие общественные здания, изысканные произведения искусства из золота и перьев кецаля. Ошеломленный увиденным, Кортес готов поверить, что достиг страны, откуда царь Соломон привез золото для своего храма.
Завоевателям невдомек, что в долине среди курящихся вулканов культуры наслаивались друг на друга, подобно кольцам древесного ствола, и сердцевиной служила культура майя{17}, возникшая на заре нашего летосчисления. Нет у них предпосылок для понимания той философии, что от времен майя пронизывала последующие культуры, философии, основанной на ритме времени, непрестанном потоке дней, которые из вечности будущего прибавляются к вечности прошедшего, а индивид с его настоящим — лишь мгновенный всплеск между обеими вечностями.
В этой системе мышления время идет по кругу, так что случившееся ранее равно тому, что предстоит. И мы наблюдаем поразительные последствия. Некогда пернатый змей Кецалькоатль, бог летосчисления и самопожертвования{18}, сел на плот и удалился через Атлантику — божественное море, — возвестив, что вернется, и назначив определенный срок своего возвращения. Случилось так, что появление Кортеса совпало с этим сроком, и, когда гонцы с изображением его судов на листьях сизаля прибыли в Теночтитлан, Кортеса приняли за возвратившегося бога{19}. Возвращение Кецалькоатля — не такое уж желанное событие, ибо, согласно пророчеству, оно должно сопровождаться всемирной катастрофой. Но и предотвратить катастрофу нельзя, как нельзя остановить ток времени. И то, что теперь последует, причудливым образом предначертано в народном подсознании, коему доступно сокровенное и более верное, чем у завоевателей, восприятие происходящего.
Вот почему толпы людей встречают интервентов, устилая их путь драгоценными благоуханными желтыми цветами. Вот почему верховный вождь Моктесума приветствует Кортеса: «Добро пожаловать в твою страну!»
Но Кортес отнюдь не бог самопожертвования. Мехика убеждаются в этом, когда испанцы, как и прежде в других землях, жадно набрасываются на золото, насилуют женщин и во время храмового праздника устраивают очередную резню, словно чувствуя себя обманутыми оттого, что страна сдалась без малейшего сопротивления. Когда мехика наконец берутся за оружие — стрелы и копья против испанских пушек, железных доспехов и конных воинов, — уже поздно, они парализованы ощущением неизбежности происходящего. Они не в силах после страшной резни помешать разрушению красивейшего из городов мира, не в силах помешать разгрому динамической культуры, ставшей на путь развития, подобный китайскому{20}. По стопам солдат следуют монахи, они заботятся о том, чтобы разрушались храмы, скульптуры разбивались вдребезги, чтобы предавались огню записи на бумаге из листьев индейской смоквы, излагающие суть местной философии.
То же повторяется в инкских горах, где Франсиско Писарро, бывший свинопас, не умеющий написать собственное имя, во главе ста восьмидесяти человек сокрушает инкскую империю с ее девятью — иные полагают, тридцатью — миллионами миролюбивых жителей. Высокорослые люди с гордым профилем под копной иссиня черных волос, поклоняющиеся космическим силам, создали здесь уникальную цивилизацию, не знающую личной собственности; всем распоряжается инка, коему дарует силу Солнце, и он распределяет в пользование землю, строго соблюдая принцип равенства.