Чтение онлайн

Но я пишу Вам о том, о чем Вы уже слышали от меня сто раз и не могу сказать ничего занимательного для Вас. Но Вы принуждаете меня, повторяете приказания, передавать Вам самые мелочные наблюдения; я их стыжусь. Надеясь на наше дружество, я уверена, что Вы только сами прочтете эти безделицы и никому их не покажете. Ваша и пр.

Милая моя,

Для Вас, без сомнения, не удивительно, что я переменила имя [62] . Думаю, что Вы уже были уверены, тогда как я была в величайшей нерешимости; надеюсь, Вы будете благодарить меня за то, что пишу к вам тогда, как мне не остается почти нисколько времени от визитов. Мы представлялись ко двору [63] и теперь приготовляемся к отъезду в С. Петербург, куда мы отправляемся чрез десять дней. Г-н Г. и его супруга с нами неразлучны, от этого и наше путешествие будет не так скучно. Так как двор переезжает в это же время, то нам нельзя будет получать почтовых лошадей, и мы должны будем останавливаться в избах, как прежде описывала. Дней чрез 12, вероятно, прибудем в Петербург. Меня отрывают от письма гости — должно до переезда в Петербург проститься с Вами.

Милая моя,

Портрет моего друга [64] , нарисованный Вами в воображении, весьма близок к подлиннику. Так как Вы уверены, что я занята теперь одною страстью, страстью нежной любви, то можно ли требовать от меня описания празднеств, по случаю прибытия Её Величества в Петербург. Короче, Вы имеете все любопытство нашей прабабушки Евы, но Вы избегаете всех его неприятностей; я, напротив, чувствую нечто подобное. Г-н Г. говорит мне, что он прежде рассказывал Вам много подобных церемоний, но должно Вам повиноваться.

Её Величество была встречена в двух милях от города всеми членами присутственных мест [65] , сухопутными и морскими офицерами, иностранными купцами, членами Академии и иностранными Министрами. Она проходила пятью триумфальными воротами, нарочно построенными на этот случай [66] , заехала в церковь [67] и, принесши благодарность Всевышнему, отправилась в карете с прежним великолепием ко дворцу [68] . Здесь при входе встречена была многими приветственными речами. Когда все это кончилось, пошли к обеду; за столом с императрицею сидели высшие сановники двора с своими женами и иностранные Министры также с женами; всех числом около 80. В других комнатах накрыты были столы для остальной части собрания, вечером был бал.

Теперь у меня есть время и случай описать Вам двор. Начну с Царицы: она почти моего росту, но несколько толще, с стройным станом, смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях показывает какую-то торжественность, которая Вас поразит при первом взгляде; когда Она говорит, на устах играет улыбка, которая чрезвычайно приятна. Она говорит много со всеми и с такою ласковостью, что кажется, будто Вы говорите с кем-то равным. Впрочем, она ни на одну минуту не теряет достоинства монархини. Кажется, что Она очень милостива и думаю, что её бы назвали приятною и тонкою женщиною, если бы она была частным лицом. Сестра императрицы, Герцогиня Мекленбургская, имеет нежное выражение лица, хорошее телосложение, волосы и глаза черные, но мала ростом, толста и не может назваться красавицею, нрава веселого и одарена сатирическим взглядом. Обе сестры говорят только по-русски и могут понимать по-немецки. Третья сестра императрицы скончалась в девицах незадолго до прибытия двора из Москвы [69] . Она была больна, когда я увидела её; была красавица. Дочь Герцогини Мекленбургской, усыновленная нынешнею императрицею, принцесса Анна, ещё дитя, не весьма красива и по природе застенчива, так что трудно сказать, что из неё будет. Наставница её — прекрасная женщина во всех отношениях. Великая Княжна Елизавета, дочь Петра 1-го, как Вы уже знаете, истинная красавица, с светло смуглыми волосами, большими, выразительными, голубыми глазами; прекрасные зубы и очаровательные уста, дополняют картину красоты. Может быть с годами сделается она толста, но теперь прелестна и танцует лучше всех женщин, сколько я их ни видала; говорит по-немецки, по-французски и по-итальянски, чрезвычайно веселого нрава и может говорить с каждым, как бы ни велико было общество, но строго соблюдает церемонии двора. Граф Бирон [70] и его супруга, первые любимцы Её Величества, к которым она так привязана, как будто бы все её могущество в них заключалось [71] . Он обер-камергер, красивый мужчина, но с каким то отталкивающим взглядом, впрочем это также мало служит знаком великого ума, как и в нашем бедном сире Томасе В. Впрочем, когда он начинает говорить, то становится ласковым. Графиня [72] — женщина низенького росту и весьма красива, но лице её испорчено оспою, зато шея самая прелестная. Герцогини Мекленбургская и Великая Княжна Елизавета имеют каждая свой двор и особенные дворцы, но у них не бывает больших собраний, поэтому они весьма часто бывают у императрицы. Когда они намерены быть при дворе, то прежде посылают доложить Государыне, может ли она их принять. В день рождения, утром они принимают поздравления у себя, а ввечеру — у императрицы. Принцесса Анна [73] живет с Государынею как её дочь. Большая зала во дворце весьма удобна для собраний, имеет круглый вид и весьма обширна. Государыня и Принцессы занимаются картами, гости могут также свободно составлять партии. Но, думаю, Вы уже желаете чтоб я вступила в какую-нибудь новую партию и сказала Вам "прости". Ваша и пр.

Милая моя,

Теперь я в состоянии отдать Вам отчет о себе самой собственноручно, хотя я теперь так бледна и тоща, что если бы Вы увидали меня, то едва ли бы узнали вашу старинную подругу; особенно когда г-н Г. недавно известил Вас, что я с некоторого времени сделалась чопорною. Этого нет совсем в моем характере, я до сих пор совершенное дитя! Я не имею обыкновения вдруг отворачиваться или с презрением улыбаться на небольшая шалости молодых людей, не пожимаю выразительно плечами, слушая рассказ о легкомыслии наших угодников — тогда я имела бы такой характер! Но время производит чудеса, обо мне рассуждают чрезвычайно оригинально: «она прекрасна, с умом; некоторые говорят, насмешница; но я не знаю о ней больше, кроме того, что она любит Н.» «О! свет истинно злостен!» «Тут не было ничего дурного; но молодежь должна быть осторожна, хотя xopoшиe люди говорят, что она женщина, как быть; я очень рад и говорю это не для того, чтобы сказать о ней что нибудь.»

Теперь я открыла все и боюсь, что Вам все вверила; если Вы мне измените, что мне делать? Надеюсь на Вашу скромность, но всегда держусь одного правила (Вы знаете, я всегда так думала), что женщине должно бояться насмешек своего пола. Мы, женщины, отличаемся непримиримою враждою друг к другу, и должно признаться, что другой пол обходится с нами гораздо человеколюбивее, нежели мы друг с другом. Если Вы хотите, чтоб я исполняла Ваши поручения с большею свободою, то прошу Вас не показывать письма ни одной женщине, иначе я совершенно лишусь покоя! Мне чрезвычайно хочется рассказать Вам, по какому случаю я заслужила название чопорной, хотя надобно признаться, об этом не должно бы было говорить, и если бы и не имела доверенности к Вашей дружбе, и не знала что Вы сохраните тайну, ни что бы не принудило меня рассказать Вам эту историю.

Во время путешествия из Москвы госпоже Г. и мне нужно было переменить белье, потому что мы уже несколько дней были в дороге; мы вошли в одну крестьянскую избу, в которой мы видели одних только женщин; мы попросили наших мужей, чтобы они прогулялись, пока мы переменим белье. Так и сделано. Я уже разделась, моя подруга готова была тоже сделать, но взглянула вдруг на печь и увидела там спящего мужчину (что часто бывает в жестокие морозы); она закричала; мужья наши, беспокоясь не обижает ли кто нас, взошли в комнату. Они захохотали и воротились назад, но после стали смеяться, что при нашем туалете участвовал элегический пастушок; это взбесило меня, и я при их насмешках приняла важный тон, и вот тогда он назвал меня чопорною. Кажется, Вы меня уже спрашиваете: а точно ли мужик на печи спал? Да, я так думаю, впрочем он смотрел так глупо, что это все равно. Мое письмо наполнено болтовнёю какой нибудь кумушки; впрочем, это некоторым образом ко мне идет. Уже три месяца, как я разрешилась от бремени [74] и ещё не выхожу; но так как я не страдаю в душе, то надеюсь что скоро совершенно выздоровею. Правда, это первые роды, но будь сказано между нами, я боюсь ужасно, если мне должно быть ещё раз в таком состоянии [75] . Спустя день после разрешения, один русский вельможа посетил г-на Р. и настоятельно требовал видеть меня. Он взошел на минуту в спальню и поздравив меня, подал червонец, убеждая принять его тем, что по общему верованию, умрет или мать или дитя, если монета не будет принята. Это меня весьма развеселило, потому что я в это время была ни жива ни мертва; но все прошло благополучно. Ваша и пр.

Милая моя,

В этом письме я намерена писать вам о турках, татарах и китайцах; потому что из этих стран прибыли сюда послы [76] . Турок говорит по-французски; посещает всех Министров, чего ни один из его единоземцев доселе не делал; этот посол, напротив, говорит, что если бы двор стал ему в этом отказывать, то сделано будет то же и с русским Министром в Константинополе [77] . Недавно он обедал с нами и пил вино, несмотря на то, что он окружен был многочисленною свитою. Кто-то в одном обществе пил за здоровье славной парижской красавицы, и он сказал вслух: «Саr elle est fort de mes amis.» [78] Он красив собою, высок ростом, одевается со вкусом, в разговорах отличается французскою живостью и остротою.

Татарский посол напротив весьма нескладен, с весьма плоским лицом, что у татар считается

величайшею красотою. Один из них княжеского рода и прибыл сюда с женою и детьми, просить у Её Величества защиты от своих соседей [79] . Они магометане и весьма малорослы, едят лошадей: я сама однажды видела, что к ним въехали на двор три или четыре воза с этими припасами. Китайцы [80] по очертанию лица весьма походят на татар. В тот день, как им давали аудиенцию (это было поутру), при дворе был бал. Когда собрались гости, то они, вошедши в зал со своими переводчиками, казалось, замечали всякую безделицу с любопытством явных невежд. Её Величество спросила у главного из них (их было тут трое), «какая дама здесь прелестнее всех?» он отвечал: «смотря на небо в звездную ночь, можно ли сказать, которая звезда более блестит?» Но видя, что императрица желает решительно знать, кого он предпочтет, он вежливо поклонился Великой Княжне Елизавете и сказал: «из числа всех этих прелестных дам я почитаю эту прекраснейшею, и, если только у нее были не так велики глаза, то никто бы не мог взглянуть на нее, и после жить». Во всякой стране свои понятия о красоте. По нашему вкусу, у Великой Княжны прекраснейшие глаза. Её Величество спросила посла: «из всего того, что ты здесь видишь, что более всего поражает тебя несходством с обыкновениями твоей страны?» «Видеть женщину на престоле», — отвечал он. После этого они введены в придворный маскарад, и когда спросили их, не кажется ли им это странным, они отвечали: «нет, потому что для нас здесь все маскарад.» Их подвели к иностранным Министрам и наименовали Государей, от которых они сюда посланы. Когда их подвели к Р., они сказали: «мы знаем с детства англичан, потому что многие из них были у нас в отечестве и называли нас братьями.»

Недавно г. Р. и я прогуливались в летнем саду; вдруг приехали эти послы посмотреть на сад; когда мы встретились с ними, они начали обнимать г. Р.; один из них открыл маленький кошелек, висевший на стороне и подал из него мне сверток с какой-то материею, похожею на японскую землю — я догадалась, что это был самый лучший черный чай. Они сказали г-ну Р.: «мы думаем, что англичане весьма благоразумно сделали, позволив женщинам выезжать из государства и располагать собою свободно»; далее они говорили, что чрезвычайно рады видеть меня, потому что прежде не видали ни одной англичанки, и что они знают, что у меня было столько любви и бодрости, чтоб решиться вдали от своей родины вступить в брак.

Сюда ожидают также персидского посла, и если я буду в состоянии что-нибудь сказать о персах, то постараюсь доставить Вам это удовольствие. Но ни один Министр так не удивил меня, как польский [81] : когда он сделал мне первый визит, то вбежал к нам как бешеный и когда он хотел целовать у меня руку, то я испугалась, что он выбьет мне зубы; но он вдруг остановился и стал как вкопанный, так что я опустила руку — короче, он и я смешались. Здесь мой Р. мне изменил, надо мной стали шутить.