Чтение онлайн

Стены в этом кафе были увешаны потускневшими фотографиями, гравюрами и литографиями с местными видами и видами Карса (именно оттуда приехали первые владельцы кафе) или дервишами в каллиграфических завитках, фразами из Корана и открытками с тюльпанами. Картинки взирали на гостей, гости их игнорировали. Тут, прямо до потолка, стояли пожелтевшие стеллажи с потрепанными книгами в темных засаленных переплетах. Углы этих фолиантов загибались от памяти прикосновения каждой ладони, каждого пальца. Некоторые из них слиплись и скрывали между своими страницами рисунки старых мастеров. Где цветы полнятся несуществующими оттенками, где золото ослепляет, где дотла сгорают все вопросы. Где все ответы, где все рассветы, где все года. Тут была история этого города, османов, местных жителей – обычных работяг. Эти шаткие деревянные полы и стены были пропитаны кофе, словами, историями, бедами и победами. Они помнят, как соседские дети росли на их глазах, женились, радовались, старели и уже их дети снова росли на их глазах. Это место особой атмосферы и притягательной силы, место, которое окутывает своим настроением и становится неким надежным пудовым якорем. Укромной кельей. Тем самым грузом, который не тяготит, а просто дает ощущение, что бег – это всего лишь бег. Не следует его переоценивать. Скользить и идти медленно гораздо труднее. Но увлекательнее. Все финиши будут проиграны, как бы ты к ним ни стремился. Когда вокруг растут новые дома, появляются сетевые супермаркеты и бесконечные «Старбакс», паркуются дорогие автомобили и «Веспы», есть место, которое помнит этот город с 1870 года, и каждому оно готово рассказать свою историю. Если ты готов, конечно, ее услышать.

Утро разливалось в каждой клеточке всего живого и скоро было готово отдать бразды правления дню. Подождем этих изменений и мы. Не станем торопиться в этот век скорости. Это еще его территория и оно владеет всем. Все сейчас принадлежит исключительно ему. Все пребывает в утренней сонности, даже если ваши руки машинально проводят ранние ритуалы, а ноги уже подняли вас с постели. Как хорошо, что есть эти привычки, с ними мы можем так легко увидеть каждое утро. Каждый дом из коробки карандашей на острове наполнялся жизнью. Все цвета их стен готовы были наполниться пестростью нового, удивительного, единственного дня. Открывайте свои глаза. Протирайте их. Утро спускалось вниз к этим домам, будило каждое бревно. Пекари поднимали клубы муки в утренний воздух и месили тесто. Топили свои кулаки в серебряных чанах. Их утро начиналось гораздо раньше. У пекарей утра гораздо больше. Они тянули из печи румяную выпечку громадными деревянными лопатами. День за днем. Лопаты чернились и покрывали свои углы копотью. Утро пахло ванилью и надеждой. Тот самый родной аромат из детства, лучший запах каждого часа в начале нового дня. Все впереди. Все сбудется. Все будет. Женщины выходили за утренним хлебом и быстро возвращались домой, чтобы он не успел остыть, пряча его в пакетах подмышках. Тепло хлеба несли к столу, к самым родным. Детские носики и ручонки так любят этот запах. Они сохранят его, разламывая хрустящую корочку, попивая молоко из больших кружек. Ничего вкуснее быть не может. И не будет. Только вкус завтрака, тепло утра, тепло самых близких ладоней.

Кофе у Эмине-ханым вскипел почти сразу, никак не уведомив об этом своем намерении. На правах хозяина этой страны, ему казалось ниже собственного достоинства предупреждать о таких пустяках. Тоже привычка. Эмине-ханым умело и ловко сняла его с огня. Кофе без огня печалится. Пена быстро осела, так и не выбравшись наружу. Где-то за окнами кричали дети, отправляясь в школу. Волны водили хороводы. Пламя еще горело. Тепло. Она взяла свою любимую маленькую чашечку с блюдцем, (на нем немного откололся лепесток тюльпана) и перелила кофе. Коричневая жидкость с мелкими крупицами бобов наполнила чашку почти до краев.

Утро само стало более жизненным, прогнав остатки лени, которой мы обладаем чуточку больше на рассвете. В эту прелесть можно было еще поиграть, многие так и поступают в любой час дня. Но утро зашевелилось, оно проснулось, оно заполнялось естественным ощущением жизни. Вернее будет отметить, что это ощущение – это и есть жизнь – тут и сейчас. Та настоящая, на которую сетуешь и которой рад, какими бы тяжестями она тебя не одаривала. Не где-то далеко, за чужими ставнями, у иных острых берегов, а вот тут под самым носом, который ласкает пар этого удивительного напитка. Этот аромат будил и Эмине-ханым. Он оживлял какие-то мысли, воспоминания, оборванные картинки, смятые фрагменты. Отражения. Бутоны. Касания. Тревоги. Шаги. У нее было ощущение, что все должно жить. Решительно все, даже то, что не достойно на первый, наш предвзятый, брезгливый взгляд. Как падшие и праведники, как тюремные узники, после ночи в каземате – все должно растирать свои заледеневшие конечности, подставлять их солнцу, впускать тепло, доставать свои лики, утирая следы, в которых путается это ощущение и предвкушение. Даже заиндевевшие тюремные решетки и оковы, приговоры и вердикты, сточные ямы с компостом, бранные рты, сбившиеся в колтуны волосы и заскорузлые ногти и пятки, по правде сказать, – все достойно обычной жизни. Жизни. Все должно наполниться этим чувством, только вдохнув этот аромат. Горький, резкий. Даже то, что утратило к этому всякую способность и желание. Любой немощный и потерявшийся достоин этого очарования самого простого утра. Его сказки нового дня и новых горизонтов. И жизнь эта гораздо ценнее и важнее, гораздо ближе и роднее, гораздо приятнее, чем все, что остается за чертой вашей полудремы и этой чашки. Как же все просто. Привел в движение это утро не человек, не его шум, слова или мысли. Не город, не волны. Не новости или слухи. Нет, его завел тонкий и душистый запах свежезаваренного кофе.

Энес умело и ловко варил кофе: нежно, страстно, без спешки. Каждый свой день. Его движения были плавные и отточены до совершенства. Можно и так сказать. И это не станет обманом. Я не занимаюсь этим. Руки делали это, скорее, автоматически, они не вспоминали алгоритма и правил, ими руководило сердце. Этому напитку по-турецки нужно было только сердце. Он варил кофе по древнему рецепту, в джезве (небольшое наследство, что досталось ему от матери), в ней кофе готовила еще его прабабушка, которую он никогда не видел, но которая сохранялась в этой джезве. У вещей есть удивительная способность – сохранить в себе человека, которого ты и не знал. Но ощущение этого призрака становится чем-то очень особенным и родным. И тогда появляется ощущение родственности, тонкой связи, особого единения. Нити, которые способны связать время, года, реальности. Все сшито так тонко и так надежно. Такая нехитрая задумка жизни. Нити. Игла. Стежок за стежком. Джезва.

К ручке этой турки прикасались руки его семьи, они передали свое тепло и любовь, свой характер. Все слова, которые так легко стираются из памяти. Слова, которые были так и не сказаны, слова которые не выдал язык, но говорило сердце. Кричало сердце. Сердце – лучший оратор. Язык, рот и губы ему и в подметки не годятся. Вся история одной семьи в одной небольшой медной джезве – свидетельнице их тайн. Джезва бережно хранила тепло нескольких поколений одной семьи и старалась не портиться, не закоптиться лишний раз, не потерять свою гравировку и витиеватые узоры по стенкам, чтобы не расстроить молодого хозяина. Джезву нужно было только слышать.

Она старалась вкладывать в каждую чашку кофе немного того тепла, которое хранили ее стенки так много лет. Она варила кофе на раскаленном песке, на сырых дровах, на углях, на газовой горелке. Она впитала разные сорта напитка из далеких стран. Из чужих гаваней. В ней были и горечи, и сладости. И пути, пути, пути. И надежды, и мечты, и молитвы. И отчаяние, грусть, беды – куда без этого. И вода, которая заглушала, растворяла. Делала прозрачнее все то, что казалось таким концентрированным и малопригодным. Любую горечь можно разбавить водой. Иногда в нее добавляли сахар, а иногда капала слеза (когда бабушка Энеса осталась одна и потеряла мужа). Ах, сколько литров кофе она приготовила? Наверное, целый океан, который бережно разливался по маленьким чашечкам. Джезва вот уже сотни лет дарила каплю кофе, ту самую каплю, несущую наслаждение.

Эмине-ханым сделала первый утренний глоток и немного обожгла язык. Так происходило каждый раз и уже стало сродни некоему ритуалу, своей традицией. В этот момент она всегда думала: «Пусть этот будет самой большой бедой, что со мной случится сегодня», – и, знаете, это работало. Эта маленькая, незначительная боль, которая сразу же забывалась, только подчеркивала ценность и зыбкость каждого утра, каждого дня. Дня чопорного, по правилам, дня с событиями однотонными и понятными, дня в котором нет места сюрпризам, бунтам, переворотам и революциям, дня, в котором даже дверной колокольчик не звонит.

Самый тривиальный ход вещей кому-то покажется утомительным и скучным, а для кого-то представляет собой наивысшую ценность, главное сокровище, – самое важное достижение всей жизни. Революции не могут длиться вечно и приносить удовольствие постоянно и всем. Их лозунги на «здесь и сейчас». Умение найти радость в самых рутинных делах делает нас способными не разменивать себя на погони и глупый бег. Позволяет сконцентрироваться на том, что внутри, на своей жизни. И только что-то потаенное, как старый верный пес, само решает, что может нарушить многолетний уклад. Этот пес-привратник, твой сторож, твой страж, повидал немало и отпугнул немало. Его шерсть сбилась, в ней запутались какие-то комки пыли и прожитых лет, лапы еле держат, да и хвост уже не так бодро виляет, веки нависают над глазами. Эти глаза не растеряли преданности. Веры. Если провести рукой по голове, то легко можно нащупать шрамы былых сражений. Следы чужих клыков. Седина откуда-то взялась у кожаного влажного носа. Кажется, превратник совсем ослеп. Совсем поник. Ни на что не годен. Больше не защитит. Но только появись где-то у ворот что-то тревожное, его лай сразу же вернет в дни, когда юным щенком он гонял местных котов и чаек, хватал за штанины прохожих или осыпал звоном проезжающие экипажи. Его лай то фальцетом, то баритоном будет будить сонного тебя. Тревога. Готовься. Его уши будут взлетать в каждом прыжке. Язык будет хлестать, а челюсть станет оскалом. Рычание. Пес защитит, как и тогда, вспомнив о своих инстинктах, не забьется куда-то в будку. Не убежит куда-то в поля. Этот страж, несмотря на годы, всегда на посту. В его глазах все еще преданность. Твой сторож наготове.

Так для чего тогда мы впускаем в себя все то, что разрушает привычный быт, позволяем бурям решать, что для нас ценно и важно? Разве им лучше знать? Разве они умнее нас? Разве они надежнее одного дня по твоим правилам? Оказывается, так бывает, так может быть: вся жизнь одного человека, собрана здесь в одном дне, в одной капле, которая обжигает язык. В капле, несущей наслаждение.

Город раздавал свои утренние приказы всем его жителям. Кому-то надлежало везти горожан из Нишинташи в Шишли или попадать в утренние заторы, кому-то молиться, кому-то тянуть невод или просто курить наргиле, кому-то, не отвлекаясь, встречать новый день. Кому-то добавлять томаты в омлет и заваривать чай. А Энес уже был на кухне и готов был еще к одному рабочему дню. Он надел белый передник с вышитой эмблемой кафе и начал, как обычно, варить кофе. Первую чашку он заваривал для себя. Это был его ритуал. Традиции – как мало их осталось, или мы просто не замечаем и они уже давно превратились в обыденность, став частью нас самих.

Энес разогрел песок, взял старинную джезву, отправил в нее пару щепоток кофе и залил холодной водой. Вымазанные пальцы от молотых бобов он вытер о передник, опять же по традиции, оставив на нем несколько коричневых полос, что всегда возмущало прачку. Пятна от кофе отстирать не так уж просто: для этого требуется приложить немало усилий. Но кто-то ставит их, а кто-то выводит. Кстати, нужно будет упомянуть о пятнах, но немного в другом смысле. Если я позабуду, обязательно напомните мне. На кухне все еще спали. Им тоже не хотелось выбираться из своих углов и полок. Энес старался не шуметь и двигаться как можно тише, чтобы не отбирать последние кадры сна. Он понимал, что день будет долгим и все его медные и фарфоровые друзья еще успеют устать. А пока, пусть набираются сил, но миг пробуждения становился все отчетливее и реальнее.