Чтение онлайн

Книги, посланные тобой, получены… только, к сожалению, не мной. Мы теперь на военном положении. То же самое во всех тюрьмах, в одних только (как у нас) натиск сильнее, в других — слабее. Мы, конечно, тоже не сидим «сложа руки», но это, к сожалению, только оборона — разумеется, только пока: начнем и наступление…

Но мы — ведь это только маленький винтик в огромной машине. Машина начинает двигаться все быстрее. Ах, что за интересные времена мы переживаем! Часто после какого-нибудь особенно подлого удара, нанесенного нам, злоба душит невыносимо, места себе не находишь от возмущения, а через минуту уже улыбаешься, думаешь: «Ерунда это все и мелочь перед тем, что скоро будет. Долго ли они еще попрыгают?»

Одним словом, как бы там ни было, будьте за нас спокойны. Держимся крепко. Нервы в кулаке. Спровоцировать себя не дадим. А надо будет — так грянем, что кое у кого здорово в глазах потемнеет…

Без даты

Подруге Е.

…Как обрадовалась я сегодня твоим василькам! Зимой ты обещала мне их прислать, а теперь вспомнила и прислала. Хорошая моя, ласковая, спасибо…

…Вчера у меня была необыкновенная радость, такая огромная, что ее долго-долго буду вспоминать. Но разве ты можешь понять все тюремные радости?

Если хочешь быть чуткой, то пойми. Хотя где там вам до нашей «бури в стакане воды»?

Ну, моя светлая, кончаю. Пусть будет тебе радостно, хорошо. Только не забывай, пиши. И вот еще что: думая о нас, о том, что мы прикованы к одному месту, к четырем стенам, сама старайся использовать свою свободу вовсю. Везде бывай, все смотри и обо всем рассказывай мне.

17 июня 1930 г.

Товарищу С. Файланду [68] .

…Пишу, и тревога сжимает сердце: как ты себя чувствуешь? Поправляйся, милый, скорей. Это тебе генеральная задача. Срок — два месяца, не более. Посылаю тебе заряд силы в сто вольт. Прими его сразу, а не через, час по столовой ложке, и становись опять нашим боевым товарищем…

Тогда же

Подруге В. Хмелевской.

Трудно мне писать вам письма. Столько безграничной любви к вам в сердце, столько вопросов и одновременно столько радости, что никакими словами всего этого не передашь. В наши чудесные, небывалые дни и надежды, и люди, и чувства — все новые, небывалые. Какой мизерной и пустой кажется обычная старая «тоска по родине» по сравнению с тем, что чувствую и думаю о моем социалистическом отечестве, какой смешной и бессильной кажется гордость либералов «Вольной Франции» по сравнению с тем могучим, пламенным и огромным, что живет в душах миллионов людей, рвущихся к СССР!

Чувствуете ли вы это? Знаете ли вы, сколько раз в день, в час произносится название вашей страны, что просыпается в душе при слове «СССР» даже у тех, кто ни разу не видел в глаза хоть частицы его?!

Одно спасает, одна возможность узнать что-либо о вас — это ваши письма и книги. Как же они нам дороги!

Тогда же

Товарищу С.

…Получила твою тревожную открытку. Никогда не тревожься обо мне, о нас. Мы пройдем «через огонь и воду и медные трубы» и будем целы и невредимы.

…Опять начинаю учиться. Темп пока не особенно аховый, куда ему до ваших. На днях читала об открытии Турксиба. Вот где знак времени, отрывок только нами созданной и нам понятной поэмы…

Без даты

Подруге Р. Кляшториной.

…У меня, черт бы его побрал, новости невеселые. Душат нас невероятно, условия ухудшаются с каждым днем. Но ведь нет худа без добра. И в нашем «худе» добро то, что в Польше фашизм трещит по всем швам, и поэтому за нами особенно «ухаживают». А скоро мы «поухаживаем» за ними. Так что в общем и целом скорее очень хорошо, чем плохо, а в недалеком будущем — совсем прекрасно!

Без даты

Товарищу М. Златогорову.

…Пиши мне чаще, рассказывай, рассказывай как можно больше обо всем новом, неизвестном мне, чем полна ваша жизнь. Это принесет нам радостную весть о далеком, ясном, вольном свете.

Пусть тебя не смущает, что от меня долго не будет ответа, потому что у нас есть много причин, по которым, даже при большом желании, не всегда можем писать. Знай только, что твое первое письмо было для меня огромной радостью, что все последующие будут не меньшей.

А я тебе буду рассказывать, чем и как живем мы. Вчера только я получила несколько новых книжек, изданных здесь, в Польше. Знаешь, какой главный мотив пронизывает напечатанные там стихи? Борьба и… тюрьма. Это не удивительно! Почти половина всех произведений написана в тюрьме. Нет более характерных строк, передающих все содержание переживаемого нами, чем такие:

28 июня 1930 г.

Подруге Г.

Время летит, вот уже скоро пять лет, как тюрьма держит меня в своих объятиях. Остается еще три года, и, как говорится, «с гаком».

Вчера получила сообщение, что скоро выйдет из тюрьмы моя лучшая товарка. Не хочу верить. Это будет уже очень большое счастье. А все-таки порой приходит в голову радостная мысль: «А может быть, на самом деле?» О, если бы это так было…

А как ты думаешь: хочу ли я на волю?

У меня теперь много радости: встретилась я здесь с одной своей старой знакомой [70] , любимой и милой, какой много лет не видела. Не могу наглядеться на нее, налюбоваться. Но и тут беда! Мы сидим в разных камерах и даже не имеем времени поговорить друг с другом… Встретилась я и с новыми людьми. Слушаю, слушаю без конца о тех годах и делах, в которых я уж сама не была участницей.

Так вот и живем, несмотря на все скверное.

Тогда же

Всем родным.

…Как-то совсем незаметно пролетела весна, проходит и лето. Помещики, как спасенья, ждут неурожая, а тут, как назло, урожай прекрасный. Тысячи, сотни тысяч безработных умирают с голоду, а помещики горюют, что некуда девать хлеб.

Интересно, правда? И все это творится под тем самым солнцем, которое светит и вам.

С нетерпением жду вестей об урожае у вас. Ох, как мне хотелось бы посмотреть на вашу коллективную работу на социалистических полях! Конечно, увижу ее, надо только подождать. Не всегда ожидание это бывает терпеливым, но…

О жизни своей ничего писать не могу. Живу, снова учусь, радуюсь происходящим событиям, жду еще больших в будущем.

А вот когда встретимся, расскажу по порядку обо всем пережитом.

Без даты

Сестре Надежде.

Ты сердишься, что я ничего о себе не пишу, что все мое письмо состоит из вопросов. Да, моя родная, но иначе я не могу. О себе, о моей жизни, о тюремных порядках писать нельзя, это запрещено. Остается писать про погоду, про настроение и спрашивать, спрашивать…