Чтение онлайн

— Значит, Он был Мессией? — выговорил Клеопа дрожащими губами.

Вместо ответа Он снова процитировал:

— «Услышат в тот день глухие слова книги, а глаза слепых прозреют. Убогие возвеселятся, нищие возрадуются о Святом Израиле… Искать Меня будут никогда Меня не искавшие — и скажу им: вот Я — так скажу Я народу, никогда ко Мне не взывавшему… И придут ко Мне народы со всех концов земли…»

В сером густеющем воздухе, словно затканном нитями паутины, Его голос неожиданно зазвучал победоносно и радостно. После всех скорбных слов, рисующих кровавую картину, эти слова звучали словно хорал серебряных труб, ударивших в небо триумфальной песнью. Наши сердца забились еще быстрее, еще горячее. Но одновременно мы обеспокоенно взглянули друг на друга. Не требовалось проговаривать наши мысли вслух: это зародилось в наших головах одновременно. Если правдой было все то, что мы наблюдали, да так и не сумели рассмотреть, то какая же участь ждет нас и весь избранный народ, который в слепоте своей не разглядел Обетованного, отверг и распял Его? Ожидание Мессии, затянувшееся на тысячи лет, было делом страшным. Но что сулит нам конец этого ожидания и осознание того, что Мессия пришел, а мы не приняли Его? Что значит: отвергнуть Мессию? Что будет с теми, которые покусились на Сына Всевышнего?

Он, словно угадывая наши мысли, произнес:

— Надо было, чтобы исполнилось написанное в Писании… И оно исполнилось. Сын Человеческий умер, чтобы вы не умерли, и жив, чтобы вы жили. Он должен был так умереть, чтобы каждый из вас мог спастись. Ибо сказал пророк: «Хотя бы грехи ваши были, как пурпур, я сделаю их белее снега…»

Мы сидели в тишине, а ветер над нами шевелил голыми ветвями фигового дерева. Он взял хлеб, который принес нам хозяин, преломил его и протянул каждому из нас по куску… И тогда — Юстус! Это Его движение… Все сразу стало ясно! Я тут же увидел то, чего раньше не заметил: Его пробитые ладони и эта улыбка, единственная в мире, улыбка любви, не знающей границ. О, Юстус, как я тогда начал плакать! Как Симон… Потому что Он, позволив Себя узнать, тотчас исчез… Только что Он был здесь — и вот Его уже нет. Но остался Хлеб, и чаша Вина… и слова… и эта ошеломляющая радость, в которую Он претворил наше отчаяние… О, Юстус, я плачу, когда пишу тебе это… Мы сорвались с места. Солнце село в море, и ночь уже раскинула свой шатер. Нами владела одна всепобеждающая мысль: возвращаться! Возвращаться немедленно, сказать всем, что Он действительно воскрес! На свете не было ничего важнее, чем это известие. Об этом надо было объявить всем и каждому, с крыш кричать — всем…

Проглотив Хлеб, мы выскочили на дорогу. Торопливо, почти бегом взбирались в гору, не чувствуя, что нам не хватает дыхания. Мы не разговаривали, только время от времени восклицали:

— Ты помнишь, где Он это сказал?

— Помню. У меня так забилось сердце…

— Мы чувствовали, Клеопа, мы чувствовали, что это Он.

На небе зажглась первая звезда. Мы двигались то шагом, то снова бегом. Я ни на секунду не вспомнил об опасностях, от которых бежал утром…

Не помнил я о них и тогда, когда добрался до двери дома кожевенника Сафана. Была глубокая ночь, солдат в крепости Антония уже протрубил вторую стражу. Луна медленно двигалась по усыпанному бледными звездами небу, гася их по мере своего приближения к ним. Несколько белых облачков, отчетливо выделяющихся на прозрачном черно–фиолетовом фоне неба, медленно плыли с севера на юг. Трущобы Офела выглядели устрашающим горным ущельем, вместилищем лавинного месива, или городом, превратившимся в груду развалин. Я бежал по извилистым узким улочкам, — раньше я никогда не отважился бы углубиться в них, в особенности ночью, — и весь дрожал от нетерпения. Низкие двери были заперты. Я принялся колотить в них обеими руками. Весть, которую я нес, жгла мне губы живым огнем.

Мне открыли не сразу. За стеной послышался шорох: я догадался, что кто–то испуганно ищет щель, чтобы увидеть, кто стучит. Нетерпение не позволило мне ждать:

— Это я! Никодим! Откройте! Это я! Я принес важное известие! Откройте!

Мне казалось, что они все еще медлят, тогда я отскочил назад в пятно лунного света, лежащего посередине расширяющейся в этом месте улочки, как брошенное зеркало. Я хотел, чтобы меня, наконец, увидели и узнали. Раздался тихий скрежет приоткрывающихся дверей.

— Заходи, равви, — услышал я приглушенный голос Симона Зилота. — Заходи и не кричи! Твой голос может навлечь опасность.

Опасность? Я не чувствовал никакой опасности. Я не боялся. Я быстро протиснулся сквозь узкие двери. За маленьким коридорчиком находилась просторная комната, несомненно служившая сушильней кож, так как в ней стоял резкий запах дубителя и перегнившей щетины. Здесь было полно народу. В блеске полыхающего в очаге огня я увидел сбившихся в кучку Его учеников — всех, кроме Фомы и Иуды, а также Его Мать, Ее сестру, Марфу и Марию, еще каких–то женщин и мужчин, по виду — скромных ремесленников. В эту минуту все лица были обращены ко мне, во всех глазах горела тревога. Мой резкий стук в дверь, видимо, напугал их. Но страх боролся с надеждой услышать известие, которого все подсознательно ждали. Было ясно, что до моего прихода они спорили но так и не пришли к согласию.

— Мы уже знаем про Иосифа… — поспешно сказал Иоанн сын Зеведея.

Я прервал его нетерпеливым жестом. Я понятия не имел, о чем он собирался сказать, для меня не было ничего важнее, чем принесенное мной известие. Я закричал:

— Я видел Его! Я видел Его!

С минуту стояла тишина, потом все заговорили одновременно:

— Видите, и он видел! Но он тоже обманывается! Мириам тоже видела Его! Но матерям часто кажется, что они видят умерших детей! Да не кричите вы так, люди услышат! А я говорю вам, что Он воскрес! Нет, нет, это невозможно! Я видела Его! Я упала Ему в ноги!.. — теперь я различил низкий, почти мужской голос Марии. — У тебя ум помутился от горя, тебе показалось! Мария Его видела, и я тоже Его видел! — загудел Симон. — Я вас уверяю! Симон, тебе показалось, ты совсем обезумел от плача.

— Но я видел Его на самом деле! — закричал я. — Он прошел со мной вместе по дороге много стадий. Он говорил, учил… Послушайте: Он толковал те места Писания, где сказано, что Он именно так должен был страдать ради нашего спасения…

— Равви, — сказал Иаков, брат Учителя, подходя ко мне, — у тебя тоже от горя помутилось зрение… Перестаньте так шуметь! — повернулся он к собравшимся, которые все еще продолжали спорить. — Вы хотите, чтобы на ваши крики сбежался весь Офел? Чтобы сюда прислали стражу из Храма? Вы же знаете, что нас подозревают в похищении тела… Послушай, равви, — снова сказал мне Иаков, — это ужасное преступление, понятно, как ты это переживаешь… Поверь, мы очень сочувствуем тебе… Но не поддавайся обману, как Мириам, Симон и Мария. Им кажется, что они видели Учителя. Но это только самообман. Он умер, а Его тело украли священники… А теперь они обвиняют нас, говорят, что это сделали мы. Если мы будем направо и налево кричать, что Он воскрес, они схватят нас и убьют. Все, кому показалось, что они видели Его, поддались самообману. Это мог быть Его дух… Есть люди, которые видят духи умерших. Может быть, кто–то из вас видел Его дух.

— Это был не дух! — возопила Мария, тряхнув своей огненно–рыжей головой. — Это был не дух! Я могла до Него дотронуться! если бы Он только позволил…

— Это был не дух, — повторил за ней Симон, но в его голосе не чувствовалось той непоколебимой уверенности, которая била из слов Марии. Вообще Симон как–то сжался и выглядел потерянным и покорным. Он никого не пытался перекричать своим басом, никому не навязывал своего мнения. — Я тоже до Него не дотронулся, — словно оправдываясь, произнес он. — Но зато я слышал, как Он говорил. Господь сказал так… — он еще больше понизил голос, стараясь изобразить, как именно говорил Учитель, — вот так: «Петр…» Разве может дух говорить так, как Он… — обратился Симон ко мне.

— Это не был дух… — отозвался я. — Он сидел за таким же точно столом, разламывал хлеб и давал нам… Нет и нет! Я–то уж последним склонен верить во всякие небылицы. Но я тоже почти мог до Него дотронуться…

— Но ни один из вас тем не менее этого не сделал! — изрек Иаков.

— Тебе показалось, Симон, — вставил Андрей, — ты видел духа…

— Это был не дух! — снова вскричала Мария.

— Взглянуть бы на Него еще раз, пусть хоть и в виде духа, — вдруг выдохнул Иоанн. — Нам было бы не так тяжело…

— Нет, Иоанн, — неожиданно раздался голос Мириам. Ее манера говорить напоминает Ее Сына: Она скажет тихо, но слова Ее всегда весомы и западают в душу, как зерно в землю. Она редко говорит, очень редко. Удивительно, что Она отозвалась именно сейчас, среди такого гвалта. — Нет, Иоанн, — повторила она, — Он не обратился в бесплотное видение. Его дух никогда не умирал. Он просто ушел от нас на мгновение и снова вернулся. Он воскрес во плоти, чтобы наши человеческие глаза могли видеть, а наши человеческие губы — говорить…

— Но если бы так… — снова начал Иаков.

— Вы слышали, что сказала Мириам? — воскликнул Симон. — Я должен говорить об этом, должен! — он ударил себя огромным кулаком в грудь. — Я должен кричать!

— Об этом нельзя молчать! — вторил я.

И тогда Он встал между нами. Двери не отворялись, треск огня не стихал, мы продолжали дышать. Мы оставались в нашем мире, и Он был тут же, Такой, как прежде: высокий, с приветственно раскинутыми руками, с призывной улыбкой.

— Шалом алейхем… — Он сказал.