Письма о русской поэзии
Шрифт:
Сологуб, и не только он, а вся редакция «Аполлона» обвиняется в западничестве и слепом следовании французской моде:
Верлен упорствует. Можно еще следоватьВ очертании обуви и ее носка,Или в искусстве обернуть шею упорством белого,как мука, куска,Или в способе, как должна подаваться рука,Но если кто в области, свободной исконно,Следует, вяло и сонно, закройщика законам, —Пусть этот закройщик и из Парижа —В том неизменно воскресает рыжий.Или мы нуждаемся в искусственных – веке, носе и глазе?(II, 81)
Сам Хлебников, надо понимать, такой искусный русак, что черпает вдохновение исключительно в народной психее и учится только у русского Баяна. Через несколько лет, в 1913 году, борясь с «парфюмерным блудом», на этот раз не Бальмонта, а «освирепевшего» Игоря Северянина, Хлебников пишет еще одну сатиру – «Отчет о заседании Кикапу-р-но—Художественного кружка». Заемный дух поэзии Северянина опять высмеивается искусственными частями лица поэта. В его облике снова подчеркнуты поддельные черты, портрет словно состоит из протезов:
Лицо с печальной запятойСеро, остро и испитое,Щеки тоще-деревянные,В бровях плошки оловянные… [50]К комментаторскому толкованию кикапу как «модного эстрадного танца», вероятно, подталкивает сам Хлебников, который объясняет свою непочтительность танцевальным ритмом:
Так и речь моя, плясавицаПо чужим ушесамСлов заморских грубым молотом. [51]50
Велимир Хлебников. Собрание сочинений в шести томах. М., 2000. Т. I. С. 279.
51
Там же. С. 279.
Нет, «кикапу» – из названия гротескного рассказа Э. А. По – «Человек, которого изрубили в куски. Повесть о последней бугабуско-кикапуской кампании». Герой По – бравый генерал, изрубленный индейцами и весь составленный затем из замечательных протезов. У него не только искусственные руки, ноги, плечи, грудь, челюсти и глаза. У него вставной и ненастоящий язык. Кикапу – не просто синоним поражения, а символ фальшивой убогости поэтического голоса. Само это царапающее, глупое диковинное словечко кажется составленным из несвязанных, бессмысленных слогов. «Ки-ка-пу»!
Во втором сборнике «Садок судей», вслед за небольшой поэмой «Мария Вечора», был напечатан пространный текст Хлебникова «Шаман и Венера». По жанру это ирои-комическое повествование (в духе «Энеиды» Котляревского) о капризах и прихотях красавицы, пожелавшей поселиться в Сибири, в уединенном жилище отшельника-шамана. Идеологически оба текста продолжают извечный лозунг Хлебникова-националиста, яростно вопящего о борьбе с «волной неми, с запада яростно бьющей»:
Протянул бы на запад клянущую руку (…)Свой гневный, победный, воинственный клич:«Напор слави единой и цельной на немь!»Посолонь, слава! За солнцем друзья, —на запад за солнечным ходом, (…) —Победная славь да идет,Да шествует!Пусть в веках и реках раздается тот пев:«Славь идет! Славь идет! Славь восстала…» [52]52
Там же. С. 192.
Небесный светоносный Ярило-солнце – вождь этого вполне черносотенного воинства. События «Марии Вечоры» и «Шамана и Венеры» освещены другим астрономическим светилом – Восточной звездой, Вечерницей, то есть Венерой. Под ее знаком проходит «прощание славянки», мстящей насильнику:
На полу, как уснувший, лежит общий другИ на пол стекают из крови озера.А в углу, близ стены вся упрек и испуг —Мария Вечора. (I, 70)Так звучат финальные строки поэмы, где имя, давшее название поэме, поясняет и символику зачина, где восток приветствует не Аврору, а другую богиню:
Выступы замок простерВ синюю неба пустыню.Холодный востока костерУтра встречает богиню. (I, 67)В «Шамане и Венере» обходится без кровопролития, но не без зубоскальства. Глупенькая и пустая красотка, припрятавшая (вероятно, в волосах?) парижский журнал мод, нагишом является к молчаливому охотнику-шаману. Мудрый Восток наставляет на путь истинный потерявший жизненные ориентиры Запад, и умиротворенная всеведением шамана богиня любви водворяется на небосклоне. Двойничество планеты Венера, которая видна на небе как самая яркая желтоватая звезда вечером на западе (Вечерняя, Веспер), а утром на востоке (Утренняя, Восточная) – постоянный предмет символистской поэзии, что и послужило поводом для хлебниковского комикованья, высмеивающего восковую белизну мрамора Венеры, стремящегося к встрече с желтоликим Монголом-Шаманом. Константин Бальмонт, «Пчела»:
Пчела летит на красные цветы,Отсюда мед и воск и свечи.Пчела летит на желтые цветы,На темносиние. А ты мечта, а ты,Какой желаешь с миром встречи?Пчела звенит и строит улей свой,Пчела принесена с Венеры.Свет Солнца в ней с Вечернею Звездой.Мечта, отяжелей, но пылью цветовой,Ты свет зажжешь нам, свечи веры. (II, 456)Стихотворение Бальмонта – индивидуальное и произвольно-мифологическое символистское мечтание. Поэт неоднократно указывает на венерианское происхождение пчелы, скорее всего вполне точно осуществляя словарное сближение, предопределившее и поэтическую этимологию и сюжет. Венера (неназванный Vesper в латыни – «Вечерняя звезда») [53] посылает на Землю свое порождение – пчелу, а если учесть, что латинская vespa [54] – это оса, то Бальмонт свое поэтическое переложение исполнил с достоинством. Так как Vesper – обозначение не только планеты, но и вечерней молитвы, то эта литургия устанавливает последовательную христианскую связь Солнца, Венеры, воска пчелы – со светом свечей веры. Кстати, Мандельштаму позже только и оставалось, что неузнаваемо переиначить Бальмонта, [55] перенеся пчел, посланниц любви-Венеры в более соответствующее эллинскому мифу место, а затем превратить их в знаки любви – поцелуи: «Нам остаются только поцелуи, / Мохнатые, как маленькие пчелы (…) / Невзрачное сухое ожерелье / Из мертвых пчел, мед превративших в солнце» (I, 147).
53
Позже Бальмонт написал стихотворение, в котором Веспер выступает символом категорически-полярной двойственности:
В мое окно глядит Вечерняя Звезда.(Она же Утренняя.)Вокруг меня шумят ночные города.(Они же утренние.)В моей душе навек слились и Нет и Да.(И Да и Нет – их нет.)В моей груди дрожит благоговейный вздох.(В нем и проклятье.)Вокруг моих гробниц седой и цепкий мох.(Он и с расцветами.)Со мною говорят и Сатана и Бог.(Их двое, я один.) (II, 676)54
«Веспой» оса остается и во многих европейских языках: wasp (англ.), Wespe (нем.), vespa (итал.), avispa (исп.).
55
Не менее продуктивным оказалось и стихотворение «Утренняя звезда» Вячеслава Иванова из сб. «Кормчие звезды», его образы откликнулись в «сновидениях» «Веницейской жизни» Мандельштама.
Разумеется, без пчел не обходится и хлебниковская красотка, Венера-Веспер. Перед тем как исчезнуть из шамановой пещеры «ласковой ошибкой» и возвратиться на Запад, она признается в любви:
«Шаман, ты всех земных мудрей!Как мной любима смоль кудрей,И хлад высокого чела,И взгляда острая пчела…» (I, 113)Несмотря на издевки и порицания, в хлебниковской практике довольно высока частотность цитирования Бальмонта. Только два примера. Знаменитый зачин стихотворения Хлебникова о Лермонтове «На родине красивой смерти – Машуке» не скрывает своего бальмонтовского происхождения:
Где мог он так красиво умереть,Как не в горах, где небо в час заката —Расплавленное золото и медь. [56]Точно так же хлебниковское стихотворение «Зверь + Число» с его строками о стрекозе-коромысле («Когда мерцает в дыме сел / Сверкнувший синим коромысел, / Проходит Та, как новый вымысел, / И бросит ум на берег чисел») отсылает к «Коромыслу» старшего поэта:
Коромысло, коромысло,С нежными крылами,Как оно легко повислоВ воздухе над нами. (…)Коромысло, коромысло,Почему мы пленны?Если б знать, какие числаДля тебя священны. (I, 581)56
К. Бальмонт. Стихотворения. Л., 1969. С. 422.
Завзятый славянофил Хлебников, категорически отрицавший иноязычные заимствования, неплохо разбирался не только в славянском корнесловии, но и отлично ведал, из каких всеобщих закромов Запада и Востока его муза-пчела приносит взятки к его поэтическому застолью. Раннее вопрошание Лешего «туда?», подразумевавшее библиотеку, завершилось поздним хлебниковским призывом к всеобщему чтению «Единой Книги» на великом совете богов: «Туда, туда, где Изанаги / Читала «Моногатори» Перуну (…) – туда, туда». Но к этому времени уже не стало ни хлеба, ни меда.