Чтение онлайн

20

Плиний Галлу1 привет.

(1) Мы имеем обыкновение отправляться в путешествия и переплывать моря2, желая с чем-нибудь познакомиться, и не обращаем внимания на то, что находится у нас перед глазами. Так ли уж устроено природой, что мы не интересуемся близким и гонимся за далеким; слабеет ли всякое желание, если удовлетворить его легко; откладываем ли мы посещение того, что можно всегда увидеть, в расчете, что мы часто можем это видеть, - (2) но как бы то ни было, мы многого не знаем в нашем городе и его окрестностях не только по собственному впечатлению, но и по рассказам. Будь это в Ахайе, в Египте, в Азии или в какой-нибудь другой стране, богатой диковинками и прокричавшей о них, мы об этом слушали бы, читали и все бы переглядели.

(3) Сам я как раз услышал о том, о чем раньше не слыхал, и я увидел то, чего до сих пор не видел. Дед моей жены велел мне осмотреть его америнские поместья3. Когда я проезжал по ним, мне показали лежащее внизу озеро, именуемое Вадимонским 4, и рассказали при этом о нем невероятные вещи. Я спустился к нему самому. (4) Озеро похоже на лежачее колесо: это равномерно описанный круг5, без единого залива, без единого угла; все вымерено, все одинаково, словно выдолблено и вырезано рукой мастера. Цвет у воды светлее синего и зеленее берега6; она обладает сернистым запахом и целебным свойством излечивать переломы. (5) Пространством оно не велико, но бывает, что по нему от ветра поднимаются волны. Суда по нему не ходят (оно священно) 7, а плавают острова, заросшие камышом, ситником и разной травой, в изобилии растущей по болотам и по самому краю озера. Все эти острова различны по форме и по величине; края у всех голые, потому что они часто ударяются и трутся или один о другой или о берег. Все они одинаково высоки и одинаково легки; все они наподобие киля опускаются в воду неглубоко. (6) Эта подводная часть, как можно видеть, равномерно погружена со всех сторон в воду и равномерно на ней держится. Иногда эти острова сбиваются вместе и, соединившись между собой, напоминают материк; иногда их разносит в разные стороны противными ветрами; порой, при безветрии, они спокойно плавают каждый сам по себе. (7) Часто меньшие пристают к большим, как лодки к грузовым судам; часто между меньшими и большими начинается своего рода состязание в беге, а затем, прибившись все к одному месту, они словно выдвигают сушу вперед и то здесь, то там скрывают озеро от глаз и вновь его открывают; только когда они держатся в середине озера, они не уменьшают его размеров. (8) Известно, что скотина, гоняясь за травой, идет на эти острова, как на край озера; только оторвавшись от берега она начинает понимать, что земля под ней движется; тогда, словно погруженная на судно, со страхом смотрит она на окружающее ее озеро. Затем она выходит в том месте, куда принесет ее ветром, и так же не замечает, что сошла с острова, как не замечала, что всходила на него. (9) Озеро это вливается в реку, которая, пройдя немного на виду, погружается в пещеру и течет глубоко под землей. Если в нее бросить что-нибудь раньше, чем она скроется, то она сохранит этот предмет и опять вынесет его на свет. (10) Я пишу тебе об этом, потому что, думаю, это тебе так же неизвестно, как мне, и не менее интересно. Ты, так же как и я, ничем не увлекаешься так, как творениями природы8. Будь здоров.

21

Плиний Арриану1 привет.

(1) Самым прекрасным и человечным считаю я как в жизни, так и в занятиях соединение строгости с веселостью: первая не должна переходить в мрачность, вторая - в разгул. (2) По этой причине я разноображу серьезную работу забавами и шутками2. Я выбрал для них самое удобное место и время и, чтобы теперь же приучить к ним досужих застольников3, я в июле, когда наступает перерыв в суде, собрал своих друзей и рассадил их по креслам, поставленным перед ложами. (3) Случилось, что в тот же день утром меня внезапно пригласили на защиту в суд, и это дало мне повод сделать предисловие4. Я просил, чтобы никто не упрекал меня в равнодушии к собственному произведению за то, что, собираясь читать его для друзей и для немногих, то есть опять-таки для друзей, я не отказался от судебного дела. Я добавил, что того же порядка придерживаюсь и в своем писании: долг стоит впереди удовольствия, дело впереди забавы, и я пишу сначала для друзей и затем уже для себя. (4) Книга моя5 была разнообразна по содержанию и по размерам. Я делаю так, не доверяя своему таланту, и этим избегаю опасности наскучить. Я читал два дня: меня вынудило к этому одобрение слушателей. Некоторые авторы кое-что пропускают и ставят себе это в заслугу; я ничего не выбрасываю и даже заявляю, что не выбрасываю. Я читаю все для того, чтобы все исправить, а это не удается тем, кто читает только избранное. (5) В их поведении больше скромности и, может быть, уважения к аудитории, но в моем больше простоты и дружелюбия. Тот любит друзей своих, кто считает себя любимым так, что не боится надоесть. А затем, какой толк в приятелях, если они собираются только ради своего удовольствия? Человек, который предпочитает слушать хорошую книгу своего друга, а не создавать ее, - это прихотливый, подобный незнакомцу человек. (6) Я не сомневаюсь, что ты, по своей обычной любви ко мне, желаешь как можно скорее прочесть эту неперебродившую книгу. Ты прочтешь ее, но уже пересмотренную: ради этого я ее и читал. Кое-что из нее, впрочем, тебе уже известно. Ты узнаешь это или в исправленном виде, или, как это бывает иногда после долгого промежутка, оно покажется тебе хуже: ты будешь читать все как заново написанное. От многочисленных изменений измененным кажется и то, что осталось таким, как было. Будь здоров.

22

Плиний Гемину1 привет.

(1) Разве ты не знаешь, что рабы всех страстей сердятся на чужие пороки так, словно им завидуют, и тяжелее всего наказывают тех, кому больше всего им хотелось бы подражать? А между тем даже людям, которые ни в чьем снисхождении не нуждаются, больше всего пристало милосердие. (2) Я считаю самым лучшим и самым безупречным человека, который прощает другим так, словно сам ежедневно ошибается, и воздерживается от ошибок так, словно никому не прощает. (3) Поэтому и дома, и в обществе, и во всех житейских случаях давайте придерживаться такого правила: будем беспощадны к себе и милостивы даже к тем, кто умеет быть снисходительным только к себе. Будем помнить, что Тразея, кротчайший человек, великий именно своей кротостью, часто говаривал: "Кто ненавидит пороки, ненавидит людей".
– Ты, может быть, спросишь, что заставляет меня писать об этом? (4) Недавно один человек, - лучше, впрочем, поговорим об этом лично; хотя нет, вовсе не надо и говорить2. Я боюсь, как бы поступки, которые я не одобряю в нем; преследование людей, задевание их, сплетни, - не оказались в противоречии с тем, чему я учу. Кто бы он ни был, каков бы ни был, умолчим о нем: заклеймить его - в этом никакого примера нет, а не заклеймить его - это человечно. Будь здоров.

23

Плиний Марцеллину1 привет.

(1) Все мои занятия, все заботы, все развлечения унесены, выбиты, вырваны тягчайшим горем по поводу смерти Юния Авита. (2) В моем доме надел он на себя сенаторскую одежду; я помогал ему в достижении магистратур; он так любил меня и так чтил, что видел во мне учителя нравственности и относился как к наставнику. Это редко в наших юношах 2. (3) Много ли найдется таких, которые уступят возрасту или авторитету? Они сразу же все понимают, сразу же знают все, никого не уважают, никого не берут за образец и сами себе пример.

Не таков был Авит. Он был особенно умен тем, что считал других умнее себя; особенно образован потому, что хотел учиться. (4) Всегда советовался он или о своих занятиях, или о житейских обязанностях; всегда уходил, став лучше, а лучше становился или от того, что услышал, или от того, что вообще узнал. (5) Как он повиновался Сервиану3, человеку исключительной точности! Трибун, он сумел так понять и пленить легата, что когда тот перешел из Германии в Паннонию4, он последовал за ним уже не как сослуживец, а как товарищ и помощник. Ревностный и скромный квестор, он был так же приятен и мил своим консулам (а он служил у многих), как и полезен! С какой энергией и неусыпностью добивался он этого самого эдилитета5, которого не дождался! Это особенно растравляет мою печаль. (6) Перед глазами моими стоят напрасные труды, бесплодные просьбы, почетная должность, которой он так заслуживал; я вспоминаю о сенаторской одежде, надетой под моей кровлей; вспоминаю о своем содействии ему, оказанном впервые, о содействии, оказанном в последний раз, о наших разговорах, о наших совещаниях.

(7) Меня мучит мысль о его молодости, мучит несчастье его близких. У него была престарелая мать, была жена, которую он взял за себя девушкой год назад; была дочь, которую он совсем недавно взял на руки. Столько надежд, столько радостей уничтожил один день! (8) Вот-вот уже эдил будущего года, молодой муж, молодой отец, он не вступил в свою должность и оставил осиротелую мать, овдовевшую жену и крохотную дочь, не знающую отца. Слезы мои льются еще и оттого, что меня здесь не было, что я не подозревал о нависшей беде и узнал о его болезни и о смерти одновременно: у меня не было времени свыкнуться с этим тяжким горем. (9) В такой муке находился я, когда написал это, написал только это; даже теперь не могу я ни о чем другом думать или говорить. Будь здоров.

24

Плиний Максиму1 привет.

(1) Моя любовь к тебе заставляет меня не поучать тебя (ты не нуждаешься в учителе), а уговаривать крепко помнить о том, что ты знаешь, и следовать этому: иначе лучше об этом вовсе не знать.

(2) Подумай, что тебя посылают в провинцию Ахайю2, эту настоящую, подлинную Грецию, где, как мы верим, впервые появились наука, образование и само земледелие, посылают, чтобы упорядочить состояние свободных городов3, т. е. посылают к людям, которые по-настоящему люди, к свободным, которые по-настоящему свободны и которые сохранили свое природное право доблестью, заслугами, дружбой и, наконец, договором, освященным религией. (3) Чти богов основателей4 и имена богов, чти древнюю славу и ту самую старость, которая почтенна в человеке и священна в городах. Воздавай почет древности, воздавай его великим деяниям, воздавай даже мифам. Не умаляй ничьего достоинства, ничьей свободы; не останавливай даже хвастливых речей5. (4) Всегда помни, что это та земля, которая дала нам право и прислала законы, не по праву победы, а по нашей просьбе6; что ты вступаешь в Афины, что ты правишь Лакедемоном: отнять у них последнюю тень свободы7 и оставшееся имя свободы было бы зверской, варварской жестокостью. (5) Ты видишь, что хотя рабы и свободные хворают одинаково, но врачи обращаются со свободными мягче и ласковее. Не забывай, чем был каждый город, и не презирай его за то, что он это утратил; не будь горд и суров. (6) Не бойся, что тебя начнут презирать. Человека, облеченного полнотой власти, презирают только тогда, если он грязен и низок, и первый презирает себя он сам. Плохо, если власть испытывает свою силу на оскорблениях; плохо, если почтение приобретается ужасом: любовью гораздо скорее, чем страхом, добьешься ты того, чего хочешь. Ведь когда ты уйдешь, страх исчезнет, а любовь останется, и как он превращается в ненависть, так она превращается в почтение.

(7) Ты опять и опять должен (повторяю это) вспоминать о том, как называется твоя должность, и объяснить себе, что это значит: "упорядочить состояние свободных городов". Что важнее для граждан, как не упорядочение их города? Что драгоценнее свободы? (8) И как отвратительно, если вместо упорядочения получается разорение, а вместо свободы рабство!

Вдобавок тебе ведь предстоит состязание с самим собой: на тебе тяготеет слава твоей прежней квестуры, привезенная тобой из Вифинии, тяготеет признание государя, тяготеет трибунат, претура и эта самая должность легата, данная тебе как бы в награду. (9) Тем более ты должен постараться не произвести такого впечатления, будто ты оказался человечнее, лучше и опытнее в провинции отдаленной, но не в подгородной, среди рабствующих, но не среди свободных, когда был послан по жребию, но не по выбору, когда был еще неопытным новичком, а не испытанным и одобренным магистратом. Ты ведь часто слышал и часто читал, что гораздо хуже потерять добрую славу, чем не приобрести ее вовсе.

(10) Верь, пожалуйста, тому, что я сказал в начале: я пишу тебе, уговаривая, а не поучая тебя, хотя, впрочем, и поучая. Я не боюсь перейти меру в своей любви: нечего опасаться, что чувство, которое должно быть самым большим, окажется чрезмерным. Будь здоров.

КНИГА IX

1

Плиний Максиму1 привет.

(1) Я часто упрашивал тебя как можно скорее выпустить книги, которые ты составил то ли в свою защиту, то ли против Планты2, вернее - и в свою защиту и против него (этого требовала сама тема). Теперь, услыхав о его смерти, я особенно тебя упрашиваю и уговариваю. (2) Хотя ты и читал эти книги многим и давал их на прочтение, я не хочу, чтобы люди подумали, будто ты только взялся за них после его кончины, тогда как ты закончил их, пока он был еще жив и здоров. (3) Пусть за тобой сохранится слава человека принципиального. Это и будет, если людям справедливым и несправедливым станет известно, что решимость писать возникла у тебя не после смерти врага, но что его смерть опередила уже готовое издание. Вместе с тем ты избегнешь известного ??? ???? ?????????? 1* 3: [1* грешно при убитых.] (4) то, что написано о живом, о живом публично прочитано, это, если издать книгу сразу, издается против умершего, словно еще против живого. Поэтому, если ты работаешь над чем-нибудь другим, отложи эту работу и закончи те книги, которые нам, читавшим их, кажутся уже давно завершенными4. Пусть такими покажутся они и тебе; само дело не терпит промедления, не допускает его и краткость срока. Будь здоров.

2

Плиний Сабину1 привет.

Ты доставляешь мне удовольствие, требуя от меня не только многочисленных, но и длинных писем. Я был скуп на них частью из уважения к твоей занятости, частью потому, что сам разрывался между разными, по большей части скучными делами, которые одновременно и отвлекают душевные силы и ослабляют их. (2) Кроме того, не было и материала для того, чтобы много писать. Положение у меня ведь не то же, что у Марка Туллия2, следовать примеру которого ты меня зовешь. У него имелся богатейший талант, и таланту этому соответствовали разнообразные и великие события, тогда происходившие. (3) В каких узких пределах заключен я, ты это сам видишь, даже когда я молчу об этом; не посылать же тебе школьных писем или, если можно так выразиться, писем-теней3? (4) Думаю, они вовсе не подходят к тому, что я себе представляю, - к вашей жизни в лагере с ее оружием, военными рогами, трубами, потом, пылью, знойными днями4. Вот, думается, достаточное извинение; сомневаюсь, однако, хочется ли мне, чтобы ты его принял: ведь большой дружбе свойственно отказывать в снисхождении коротким письмам друзей, хотя и знаешь, что для них есть основание. Будь здоров.