Чтение онлайн

На лицах некоторых молодых людей запечатлелись следы войны. Один из них был явно негроидного типа: широкий, плоский нос и толстые губы; кожа у другого оказалась значительно светлее, чем у его товарищей; белокурые волосы и (явно европейские черты лица выдавали его происхождение. Правда, я несколько удивилась, заметив у большинства мужчин и женщин превосходные и очень пышные… рыжие шевелюры, которым несомненно позавидовала бы не одна из наших женщин, крашенных в рыжий (цвет. Как объяснил мне отец, многие меланезийцы пудрят волосы порошком из толченых раковин, окрашивая их в рыжеватые тона. Но поступают они так отнюдь не ради моды, а просто для истребления докучливых насекомых. Я заметила также двух девушек и одного юношу со столь отчетливыми монголоидными чертами, что не было никаких сомнении насчет японского происхождения их отцов.

Члены экипажа «Элис» оживленно и шутливо беседовали с плескавшимися в воде девушками, одновременно рьяно торгуясь с мужчинами, предлагавшими огромных усатых лангуст, отвратительных сепий [9] и даже черепах-великанов, а также плоды папайи, кокосовые и арековые орехи и много других продуктов, названий и вкуса которых я не знаю. Отец разговорился с пожилыми меланезийцами и даже купил у них два очень тяжелых браслета из тридакны и нанизанные на нитку, отлично отшлифованные, тоненькие пластинки из раковин, которые подарил мне. Анджей тем временем любезничал с какой-то очень красивой девушкой.

Сразу же после возвращения капитана мы снова вышли в море, напутствуемые громкими криками островитян. Грохот поднимаемого якоря распугал сидевших на прибрежных деревьях пестрых попугаев, которые загалдели, выражая тем самым свое недовольство. А большие черные птицы — рогоклювы, перелетавшие с дерева на дерево, старались поразить нас своим лающим гомоном. Резвые и ловкие белоголовые, бронзовые ястребы и огромные соколы, с отливающими чернью крыльями и белесой грудью, с поразительной скоростью пролетали или кружили над «Элис», наводя ужас на мелких морских птиц. Высоко на фоне голубого неба виднелось несколько королевских орлов, величаво паривших на просторе. В лучах солнца их подбрюшины сверкали ослепительной белизной.

На протяжении двадцати восьми миль, отделявших нас от острова Улава, катер непрерывно сопровождали самые разнообразные птицы. Крича и каркая без устали, они целыми стайками набрасывались на косяки мелких рыбешек или рачков, чуть ли не из горла выдирая друг у друга добычу, то отлетая прочь, то вновь появляясь.

В полдень мы обогнули скалистые берега Марамасике, а затем взяли курс на восток. Вскоре я заметила вдали темные очертания суши, которая все увеличивалась в размерах, и вот уже стали видны сперва лесистые горы, а затем и темно-зеленые рощи кокосовых пальм. Спустя полчаса мы подошли к протянувшемуся на одну милю мысу Нгоронгоро на северной оконечности острова, и катер бросил якорь в порту близ одноименного селения. Итак, мы на острове Улаве!

Крепко целую тебя.

Твоя Анна

P. S. Следующее письмо постараюсь отправить вскоре. А.

Моя дорогая Ева!

Мы высадились на острове Улава, но не в Нгоронгоро, а в единственной доступной для «Элис» гавани Суу Моли, называемой попросту Моли. Это жалкая, маленькая гавань, но в ней находятся склады копры и несколько одноэтажных зданий, в которых разместились управление гавани, полиция и почтовая контора. Тут же, рядом, в высоко расположенной роще арековых пальм находится селение, в котором привлекают к себе внимание каменные здания миссий и довольно большая англиканская церковь. Немного поодаль среди зелени видны домики островитян и садовые участки, где выращивают папайю и бананы. За селением расположились плантации ямса и таро.

Прибытие судна на Улаву, и особенно в Моли, — это своего рода народный праздник, а поэтому в гавани нас приветствовали все жители Моли и ближайших селений. Рядом с группой английских миссионеров я увидела в толпе меланезийских женщин, одетых в пестрые ситцевые платья, застегнутые до шеи. Одежда темнокожих мужчин состояла преимущественно из светлых брюк и сорочки с галстуками столь яркими, что рябило в глазах. Многие дети были облачены в европейское платье или кричаще пестрые «конверты», однако одежда большинства жителей состояла лишь из узких набедренных повязок и толстых шнурков с нанизанными на них тоненькими пластинками раковин на груди. В густых кудрях детей торчали крупные цветы с раскрытыми чашечками.

Торжественная встреча происходила на футбольном поле. Как только начались речи, я не удержалась и под предлогом присмотра за выгрузкой багажа, собственно говоря, ящиков с моими фотохимикалиями, улизнула с поля. Целая стайка детей бросилась за мной. Вскоре мы подружились, хотя изъяснялись лишь жестами, так как я знаю только несколько слов на их языке.

От Анджея, который разыскал меня у груды ящиков и мешков, я узнала, что нам предложили поселиться в одном из пустующих миссионерских домиков, однако папа, поблагодарив, отказался, решив устроиться в палатках. Он принял лишь приглашение на званый обед, надеясь разузнать у миссионеров что-либо интересное об Улаве и соседних островках.

Мы выбрали чудесный уголок в непосредственной близости к морю, где земля покрыта мелким золотистым песком, и там разбили палатки. Большую помощь в этом деле нам оказали местные юноши, которые, сбросив с бронзовых плеч рубашки, дружно взялись за работу. Каждому из нас досталась, разумеется, отдельная палатка с удобной раскладушкой, матрацем и москитной сеткой. У стен палаток мы поставили тщательно закрытые стальные сундучки с личными вещами. Чуть поодаль устроили кухню, а продуктовый склад присоединили к палатке Анджея, так как он был единогласно избран кладовщиком. С помощью бамбуковых жердей, на которых закрепили большой брезент, мы сделали очень удобную столовую. Лагерь был с трех сторон окружен рощами кокосовых пальм. Однако они находились достаточно далеко от палаток, и нашим головам не грозило близкое знакомство с падающими кокосовыми орехами, каждый из которых весил не менее двух килограммов.

Устроившись в лагере, мы помылись, переоделись и отправились к миссионерам обедать. Пастор Фокс, строгий, седоватый мужчина, уже ждал пас и провел в свою библиотеку, которая служила, очевидно, также конференц-залом. Беседуя с нами, пастор Фокс блеснул своей начитанностью и отличными познаниями в географии, что среди англичан встречается не часто. Он много рассказывал о Соломоновых островах и особенно об острове Улаве. Хотя миссионеры действуют здесь уже около шестидесяти лет, христианство прививается слабо, так как местные жители все еще верят в добрых и злых морских духов, упорно придерживаются старых обычаев или только еще начинают постигать основы новой для них веры. На острове, говорят, есть селения, в которых соблюдаются старые традиции и обряды.

Юноши, правда, учатся в миссионерских школах, затем приобретают специальности механиков, электротехников или рулевых, поступают работать на торговые или китобойные суда, совершая дальние морские плавания, и возвращаются в родные деревни, усвоив различные современные идеи. Во время второй мировой войны жители Соломоновых островов понесли значительные потери, но в то же время стали свидетелями того, как японцы топили английские и американские корабли, как тысячи белокожих людей гибли, разрываемые снарядами и бомбами, что, естественно, подорвало их веру в табу белого человека!

Пастор рассказывал о горестях и радостях миссионерской работы, о различных сектах и их деятельности, а мой папа ловкими наводящими вопросами выуживал у него все больше и больше сведений. Мы с Анджеем внимательно слушали, а я отмечала в памяти некоторые высказывания, намереваясь запечатлеть их в нашей хронике. Беседу прервала жена пастора, пригласившая нас в столовую. Госпожа Фокс — типичная ирландка, подвижная, веселая особа, рыжеволосая, с непременными веснушками на носу. По-видимому, ей около сорока лет, но благодаря свежему лицу с ямочками на обеих щеках она похожа на двадцатилетнюю девушку. На ней было очень практичное и красивое, застегиваемое опереди платье, которое прекрасно подходило к местному жаркому климату.